В каком смысле понимаем мы этот термин? Как известно, в настоящее время научная психология переживает глубокий и решительный кризис: на место психологии старой, интроспективной выдвигается новая — экстроспективная, или объективная, иногда называемая рефлексологией; на место психологии как науки о душе выдвигается психология без души; на место изучения «способностей души» — изучение внешних проявлений психических процессов. При этом исследователь психических переживаний, как их качественной, так и количественной стороны, обосновывает свои выводы прежде всего данными объективных наблюдений, не решаясь опираться на данные, непосредственно переживаемые и интроспективно замечаемые изучаемым субъектом. Эти последние берутся под строгий контроль объективных наблюдений. Такая точка зрения новой психологии должна быть использована и в области библиопсихологии.
Слово, фраза, книга, совокупность книг, целая литература рассматриваются при этом как возбудители реакций, как реактивы на исследуемого индивида и коллектива, причем качественная и количественная стороны возбужденных реакций являются характеристикой реагирующего. Библиопсихология есть психология книжного дела, изучаемого по реакциям, т. е. внешним проявлениям.
Этот термин «книга, слово как реактив на читателя» введен был нами впервые в 1903 году, а затем научно обоснован в трудах Лозанской секции библиопсихологии[1], что, впрочем, не помешало некоторым несведущим критикам приравнять эту науку и к интроспективной, и даже к спекулятивной.
Стремясь к максимальной объективности и не доверяя никаким интроспективным данным, библиопсихолог ставит своей задачей борьбу с субъективностью и пристрастностью. С библиопсихологической точки зрения еще вовсе не достаточно не доверять субъективности исследуемых; вместе с тем необходимо не доверять субъективности и самого исследователя: необходимо изучать и его самого, тоже по объективным проявлениям, а не по интроспективным его мнениям и вообще переживаниям. Между тем исследователи часто не замечают всей субъективности своих мнений, чем и сводят на нет все их, якобы, объективное значение. Поэтому еще в 1889 г.[2] нами был уже формулирован вопрос о поправке на исследовательскую субъективность, который постепенно развернулся в библиопсихологическую теорию поправки на исследователя (наблюдателя), поправки на читателя и поправки на автора. Этому вопросу посвящено несколько страниц в нашем дальнейшем изложении.
Переходим теперь, в связи с этим, к вопросу об интроспекции вообще. Оставляя в стороне долгий и затяжной спор о ее недостатках и неприменимости, отметим прежде всего тот разумный способ ее использования в психологических целях, какой рекомендуется представителями новой психологии, напр. В. Бехтеревым, К. Корниловым, И. Павловым, Э. Клапаредом, Дж. Уотсоном и др. Ни один из противников старой психологии никогда и не думал отрицать самого факта наличности интроспективных переживаний в каждом из нас. Все нормальные люди знают непосредственно, по своему собственному опыту, что значит ощущение приятное и неприятное, ощущение зеленого, белого и др. цветов, переживание радости или горя, уныния или борьбы и т. д. и т. д. Все эти субъективные переживания — факт. Вместе с тем факт и то, что до сего времени наука еще не объяснила с достаточной бесспорностью происхождение или генезис субъективных переживаний или, как это было формулировано уже давно, факт превращения «самого движения атома в ощущение, переживание, сознание им этого движения». Но из этого нашего теперешнего незнания его причин, разумеется, вовсе не следует, что они останутся неизвестными веки-вечные. Поэтому, оставляя в стороне не только всякую теологию и метафизику, но и всякого рода хотя бы самые ученые догадки о том, что еще не познано, мы не можем не считаться с самым фактом наличности субъективных переживаний. Но совсем другое — вопрос о их объективном значении. Интроспективные знания всякого субъективного переживания всегда и неизбежно остаются заведомо известными только тому, кто их переживает. Никакие точные знания о их качестве и количестве не могут быть переданы, объяснены никакому другому Я. Ниже мы покажем, что это не достижимо и при помощи слов, по той простой причине, что чужие слова, нами слышимые или читаемые, нам известны не иначе как в качестве не чужих, а только наших собственных субъективных переживаний, ими возбужденных. Если читатель говорит, что он чувствует, напр., радость, из этого вовсе не следует, что я понимаю это слово как такую же радость: быть может, она, моя радость, вовсе не похожа на его ни качественно, ни количественно. Поэтому, прежде чем верить чужим словесным показаниям, выражающим то, что почерпнуто самим говорящим из его интроспекции, сначала следует убедиться в тождественности понимания этого слова «радость» и им, и исследователем. То же самое нельзя не сказать и о тождественности понимания всякого другого слова обоими. Но это самое относится к каждому слову самого исследователя, в том числе и к его возражениям против интроспекции. Но, с другой стороны, когда, на вопрос исследователя: «Переживаете ли вы или не переживаете такое-то субъективно вам известное явление, напр, радость?» исследуемый отвечает «Да» или «Нет«, этот ответ его правильно рассматривается тоже как реакция. Слова ответа (движения голосового аппарата) играют роль стрелки гальванометра. Как, напр., узнать, хочет или не хочет человек есть, не спросив его об этом? Но не следует забывать, что иной голодный человек, по какой-либо причине, не говорит, что он голоден. Значит, правильность словесного ответа должна подлежать контролю. Но эта словесная реакция принимается исследователем не как субъективное описание интроспективно узнаваемых переживаний, а как констатирование или отрицание факта, интересующего данного исследователя. Впрочем, даже и такие словесные свидетельства должны быть контролируемы при помощи объективных методов, о которых дальше и будет идти речь.
Не отступая от вышеизложенных принципов использования интроспективных показаний в целях объективного исследования, надо отметить еще одно очень важное обстоятельство. Читатель этой (и всякой иной) книги в курсе ее чтения непосредственно переживает целый ряд психических явлений, которые только ему одному и известны, и во всяком случае каждому лично они могут быть известны в неизмеримо большей степени, чем всем другим читателям той же книги. Можно ли определить экстроспективно, т. е. путем внешних наблюдений всех читательских реакций, как качественную, так и количественную сторону этих, тоже читательских переживаний? В настоящее время, когда объективная психология находится лишь в стадии своего начального развития, — на такой вопрос приходится, пока что, дать отрицательный ответ. А между тем интимные переживания как читателей, так и авторов представляют первостепенный интерес для работника книжного дела: от качеств и количеств этих переживаний зависит и цель, и постановка всей работы. Поэтому тем более не приходится совершенно отбрасывать читательских показаний, добываемых интроспективным путем. С ними приходится и считаться, и сообразоваться. Отсюда необходимость думать о рационально организуемом широком контроле их, а не об отбрасывании только. В ожидании дальнейших успехов объективной психологии нельзя не пользоваться в некоторых случаях и подконтрольною интроспекциею. Необходимо для этого научно организовать получение интроспективных показаний и их объективную проверку. С библиопсихологической точки зрения, некоторые термины интроспективной психологии не должны быть отбрасываемы, а тем более в таких случаях, где нет никаких других способов исследовать читательские переживания, чтобы с ними снова сообразоваться.
Сказанное сейчас относится и к слову «психика». Это слово будет не раз встречаться на страницах этой книги. Разумеется, этому слову мы никоим образом не придаем средневекового смысла «души», «субстанции» и т. д. Им мы будем выражать лишь субъективную сторону объективно существующего переживания. Но почему они существуют? Откуда они взялись? Эти вопросы мы оставляем, пока что, за пределами нашего исследования, лишь признавая тот факт, что сущность психики, как и сущность материи, как и сущность энергии до сих пор не выяснены наукой.
Почти исключительно к интроспекции надо отнести и опыты читателя над самим собой: только таким путем может каждый отдельный читатель разрешать, напр., такие вопросы: какая книга ему нравится или не нравится, интересна или не интересна и какие эмоции и мысли она возбуждает в нем. Только на такие свидетельства самого читателя может опираться и исследователь, и руководитель, выбирая для данного читателя подходящие для него книги. Так и поступают все исследователи «читательских интересов» и «впечатлений, производимых книгами». Каждый из нас, то и дело, проделывает опыты над самим собою, беря читать такую-то книгу. Всякое чтение есть такой опыт. С помощью читаемой книги вызываются те или иные психические переживания. Здесь перед нами «провоцированная интроспекция», которая позволяет нам самим изучать, точнее сказать, осознавать те или иные стороны самого себя. Но, разумеется, за пределы собственного изучения так полученные данные распространены быть не могут. Интроспективные самонаблюдения и опыты читателя над собой необходимы и для исследователя, так как каждый из нас постоянно пользуется теми или иными данными о себе самом, чтобы сравнивать с ними реакции, наблюдаемые, в более или менее сходных случаях, у других людей. Но и здесь интроспекция находится под строгим контролем объективных наблюдений.
Ниже мы увидим, какую громадную роль играет в процессе чтения, процессе как будто бы сознательном, подсознание читателя. То, что читателем не сознается, находится вне сферы и его интроспекции. Оставляя даже в стороне всем известные ошибки и промахи этой последней, мы не можем не прийти к выводу, что главной базой всех библиопсихологических исследований являются объективные экстроспективные наблюдения, а не интроспекция.
Но она еще более ничтожна, чем это кажется, если принять в расчет, что некоторые психические переживания, которые еще очень недавно считались лишь интроспективно известными, оказались в действительности, как это ныне вполне установлено, доступными экстроспективному исследованию. Так, напр., читая книгу, мы переживаем те или иные эмоции. Эти последние имеют своим объективным коррелятом целый арсенал проявлений, напр. в виде изменений пульса и дыхания, в виде дрожания некоторых мышц, выделительной работы разных желез и т. д. Наблюдается и строгое соответствие между самыми интимными переживаниями и их проявлениями. Далее, читая книгу «про себя», мы неизбежно сопровождаем этот процесс так наз. «внутреннею речью». У субъектов моторного типа она представляет собой не иное что, как работу тех же мышц голосового аппарата, как и при говорении. Подобно этому, и мимика, и пантомимика бывают не только внешними (отлично заметными со стороны), но и внутренними, т. е. хотя и мало заметными, но все же поддающимися объективному изучению при помощи, напр., особых инструментов.
Резюмируем теперь то, что было сказано. Поскольку библиопсихология изучает живых людей в курсе непосредственного переживания ими тех или иных психических явлений, она изучает этот живой материал прежде всего по внешним, объективным проявлениям субъективных переживаний, по реакциям на те или иные раздражения, причем интроспекция не только отодвигается на второй план, но и подчиняется объективному контролю. Библиопсихолог подходит к своему живому объекту, будь это читатель, автор и всякий работник книжного дела, как натуралист: этот живой объект является, в глазах такого, исследователя, не чем иным, как психофизическим организмом, находящимся в определенных условиях социальной среды, места и времени. Изучая этот объект по его внешним реакциям библиопсихолог причисляет к ним и его словесные показания, которые тоже подлежат контролю. Всякий вопрос — это реактив, всякий ответ на него — это реакция слушателя. С этой точки зрения всякая книга, всякая ее фраза, всякое слово этой фразы является раздражителями и причиной реакции. Реакции же эти рассматриваются как характеристики не только того, на кого эти раздражители действуют, но и как характеристики этой книги, фразы и слова как раздражителей.
Ныне интроспекция играет в разных отделах литературы огромную роль. Тысячи, если не миллионы книг, переполнены описанием переживаний их авторов, лишь интроспективно констатированных ими. А, между тем, те же самые авторы, до объективных психологов включительно, которые особенно борются против интроспекции, ее-то и практикуют в своих трудах. Одна из задач библиопсихологии — борьба с такой ненаучной практикой, чрезвычайно тормозящей прогресс науки, литературы и книжного дела.