Въ небольшомъ кругу лицъ, не сомнѣвающихся въ томъ, что главнѣйшія загадки сущности сновидѣній разрѣшены трудами автора этой книги, возникло желаніе разобраться въ тѣхъ снахъ, которые, собственно, никогда никому и, не снились, но которые поэтами приписываются по ходу дѣйствія героямъ ихъ произведеній. Предложеніе подвергнуть изученію такого рода сны можетъ казаться пустой и странной затѣей, по съ извѣстной точки зрѣнія изслѣдованіе это можетъ быть вполнѣ оправдано. Далеко не всѣ думаютъ, что сонъ явленіе объяснимое, имѣющее свое значеніе. Представители науки и большинство образованныхъ людей смѣются, когда имъ предлагаютъ разрѣшить вопросъ объ объясненіи смысла сновъ; только древніе народы и темное, суевѣрное простонародіе, держась завѣтовъ старины, не хочетъ отказаться отъ вѣры, что сны имѣютъ значеніе. И авторъ «Traumdeutung» имѣлъ смѣлость стать на сторону древнихъ и суевѣрныхъ противъ нареканій суровой науки. Онъ, правда, далекъ отъ мысли видѣть въ снахъ предсказаніе грядущаго, къ распознаванію котораго человѣкъ издавна и напрасно стремится всѣми силами и способами. Но онъ все же не можетъ совершенно отбросить мысль объ извѣстномъ отношеніи сновъ къ будущему. Послѣ кропотливаго разбора и анализа онъ пришелъ къ заключенію, что сонъ есть воплощеніе желанія спящаго — а кто станетъ спорить о томъ, что большинство желаній относится къ будущему?
Я сказалъ только что, будто сонъ есть воплощенное (исполненное) желаніе. Кто не останавливается передъ изученіемъ трудной книги, кто не хочетъ, для облегченія труда своего, знакомиться съ сложной, запутанной проблемой въ легкомъ и популярномъ изложеніи, хотя бы въ ущербъ истинъ и точности, — тотъ найдетъ подробное доказательство этого положенія въ упомянутой книгѣ: «Traumdeutung». А до того пусть онъ откажется отъ возраженій противъ отождествленія сновъ съ воплощеннымъ желаніемъ.
Но мы забѣжали впередъ. Вопросъ вовсе не сводится къ тому, чтобы выяснить, заключается ли смыслъ сновидѣній всегда въ воплощеніи какого-нибудь желанія, или можетъ ли онъ такъ же часто быть ожиданіемъ чего-то страшнаго, намѣреніемъ, соображеніемъ, и т. п. Гораздо важнѣе осмыслить сначала вопросъ имѣютъ ли сны смыслъ вообще и можно ли имъ придаватъ цѣнность психическаго переживанія. Наука даетъ на это отрицательный отвѣтъ; она видитъ въ сновидѣніи только физіологическій процессъ, въ которомъ не слѣдуетъ искать ни смысла, ни значенія, ни намѣренія. Какія-нибудь физическія раздраженія — говоритъ она — задѣваютъ во снѣ психическій инструментъ и вводятъ въ сознаніе тѣ или другія, лишенныя всякой внутренней связи, представленія. Сновидѣнія скорѣй конвульсіи, чѣмъ отраженія движенія психической жизни.
Въ этомъ спорѣ объ оцѣнкѣ сновидѣній поэты, кажется, стоятъ на сторонѣ древнихъ, суевѣрнаго простонародья и автора «Traumdeutung». Ибо описывая сновидѣнія своихъ воображаемыхъ героевъ, они остаются вѣрными житейскому опыту, — что мышленіе и чувствованія человѣка не прекращаются и во время сна. Въ сущности, они стараются только изобразить посредствомъ сновидѣній психическое состояніе своихъ героевъ. А поэты — драгоцѣнные союзники и къ голосу ихъ слѣдуетъ прислушаться, ибо вѣдомо имъ много между небомъ и землей такого, чего и не снится нашимъ школьнымъ мудрецамъ. Въ знаніи психологіи поэты оставили далеко позади себя насъ, людей прозы; потому что творя, они черпаютъ изъ такихъ источниковъ, какихъ мы еще не открыли для науки. Если-бъ только это свидѣтельство поэтовъ въ пользу того, что сновидѣнія имѣютъ извѣстный смыслъ было болѣе опредѣленнымъ! Строгая критика могла бы, правда, возразить, что поэты, въ сущности, ничего не говорятъ ни за, ни противъ психическаго значенія какого-нибудь единичнаго сновидѣнія; они довольствуются только тѣмъ, что рисуютъ, какъ вздрагиваетъ душа спящаго подъ вліяніемъ возбужденій, — какъ-бы глубоко застрявшихъ въ ней откликовъ дѣйствительной жизни.
Это соображеніе нисколько не ослабляетъ нашего интереса къ тому, какъ поэты пользуются снами въ своихъ произведеніяхъ. Если изслѣдованіе этого вопроса и не скажетъ намъ ничего новаго о сущности сновидѣній, все же можетъ быть, оно дастъ намъ возможность получить хоть нѣкоторое освѣщеніе сущности поэтическаго творчества съ этой стороны. Если дѣйствительные сны считаются свободными, ничѣмъ не сдерживаемыми и неуправляемыми продуктами душевной дѣятельности, то тѣмъ болѣе вѣдь таковыми должны быть свободныя подражанія этимъ снамъ. Но въ психической жизни нашей гораздо меньше свободы и произвола, чѣмъ мы склонны это думать, можетъ быть и совсѣмъ ихъ нѣтъ. То, что во внѣшнемъ мірѣ мы называемъ случайностью, подчинено, какъ извѣстно, точнымъ законамъ; также и то, что въ психической жизни мы считаемъ произволомъ подчиняется законамъ, о которыхъ, правда, въ настоящее время мы имѣемъ лишь смутное представленіе. Постараемся же разсмотрѣть эти сочиненные сны!
Изслѣдованіе, о которомъ мы говоримъ, можно было бы произвести двумя способами. Одинъ состоялъ бы въ томъ, что подвергли бъ изученію какой-нибудь единичный случай, — одинъ, сочиненный какимъ-нибудь поэтомъ сонъ, въ одномъ какомъ-либо произведеніи. Другой свелся бы къ собиранію, сличенію и сопоставленію всѣхъ случаевъ примѣненія сновидѣній въ произведеніяхъ различныхъ поэтовъ. Этотъ второй способъ кажется намъ гораздо болѣе правильнымъ, можетъ быть даже единственно правильнымъ, потому что даетъ возможность избѣгнуть ошибокъ и недостатковъ, проистекающихъ отъ произвольнаго примѣненія собирательнаго понятія «поэтъ» къ тому или другому лицу. При такого рода изслѣдованіи подъ это понятіе подойдутъ самые различные по своей индивидуальности поэты и среди нихъ найдутся и такіе, которыхъ мы чтимъ, какъ глубочайшихъ знатоковъ человѣческой души. И все же, эти страницы будутъ посвящены изслѣдованію перваго рода. Среди людей, заинтересовавшихся такого рода изслѣдованіями, нашелся одинъ, вспомнившій, что въ одномъ недавно прочитанномъ имъ съ удовольствіемъ художественномъ произведеніи имѣется нѣсколько сновидѣній, показавшихся ему чрезвычайно ясными и понятными, и какъ бы напрашивающихся на то, чтобы къ нимъ примѣнили методъ изслѣдованія «Traumdentung». Онъ допускалъ, что тема и мѣсто дѣйствія обусловливали, пожалуй, главнымъ образомъ прелесть этого произведенія для него, такъ какъ дѣйствіе происходило въ Помпеѣ, а главный герой разсказа — молодой археологъ. Послѣдній потерялъ всякій интересъ къ дѣйствительной жизни и цѣликомъ отдался изученію остатковъ классическаго прошлаго. Но впослѣдствіи онъ самымъ замѣчательнымъ и въ то же время вполнѣ правильнымъ образомъ возвращается въ жизнь. Въ то время какъ передъ читателемъ развертывается и разрабатывается эта поэтическая тема, въ душѣ его пробуждается что-то сходное, родственное по настроенію. Произведеніе это — небольшая новелла Вильгельма Іенсена «Grаdiva», которую авторъ называетъ «Помпеянской фантазіей».
Теперь я долженъ былъ бы, собственно, попросить читателя отложить на нѣкоторое время въ сторону эту мою книгу и замѣнить ее появившейся въ 1903 году новеллой «Gradiva», чтобъ въ дальнѣйшемъ я могъ на нее ссылаться, какъ на знакомое уже произведеніе. Тѣмъ же, которые уже раньше прочли «Gradiv’у», я въ краткихъ чертахъ напомню ея содержаніе, въ надеждѣ, что всѣ ея красоты снова оживутъ при этомъ въ ихъ памяти.
Молодой археологъ, Норбертъ Ганольдъ, отыскалъ въ Римѣ въ одной коллекціи древностей барельефъ такъ необычайно ему понравившійся, что былъ очень обрадованъ возможности получить гипсовый слѣпокъ съ него. Слѣпокъ этотъ онъ рѣшилъ повѣсить въ своей рабочей комнатѣ въ старомъ нѣмецкомъ университетскомъ городѣ, чтобъ изучить его. Барельефъ изображаетъ молодую, красивую шагающую дѣвушку, приподнявшую немного свою одежду въ многочисленныхъ складкахъ, такъ что видны ноги въ сандаліяхъ. Одна нога совершенно покоится на землѣ, другая приподнята для шага и касается земли только концами пальцевъ, въ то время какъ ступня и пятка находятся почти въ отвѣсномъ положеніи. Вѣроятно эта особенная, полная красоты и прелести походка обратила на себя вниманіе изобразившаго ее художника и, послѣ столькихъ столѣтій, приковала къ себѣ взоръ нашего молодого археолога.
Этотъ интересъ героя разсказа къ описанному барельефу составляетъ главный психологическій факторъ разсматриваемаго нами произведенія. И это не совсѣмъ ужъ такъ просто и понятно. «Докторъ Норбертъ Ганольдъ, доцентъ археологіи, не нашелъ ничего достойнаго особаго вниманія съ точки зрѣнія своей науки въ этомъ барельефѣ». «Онъ не могъ себѣ дать отчета въ томъ, что именно въ барельефѣ приковало къ себѣ его вниманіе; онъ сознавалъ только, что его что-то привлекало къ этому изображенію и что это впечатлѣніе длится и по-нынѣ». Его фантазія не перестаетъ работать надъ этимъ образомъ. Онъ находитъ въ этомъ изображеніи что-то современное, какъ будто художникъ, создавшій его, увѣковѣчилъ въ немъ схваченное «изъ жизни» на улицѣ впечатлѣніе. Онъ даетъ этой шагающей дѣвушкѣ имя «Gradiva», т. е. «впередъ шагающая»; онъ воображаетъ, что она знатнаго рода, «можетъ быть дочь патриціанскаго эдила, служившаго культу Цереры», и теперь идетъ въ храмъ богини. То вдругъ ему не хочется помѣстить этотъ, полный тишины и покоя, образъ въ сутолоку и суету городской жизни; онъ внушаетъ себѣ что скорѣе всего она должна быть изъ Помпеи, и шагаетъ по тѣмъ особеннымъ, недавно освобожденнымъ раскопками, плитамъ, которыя въ древности давали возможность во время дождя переходить по сухому съ одной стороны улицы на другую, не мѣшая въ то же время проѣзжать экипажамъ. Черты лица дѣвушки кажутся ему греческаго типа и доказываютъ ея несомнѣнно эллинское происхожденіе; всѣ его археологическія знанія отдаются постоянно въ распоряженіе этихъ и подобныхъ фантазій, относительно первообраза этого барельефа.
Потомъ вдругъ передъ нимъ возникаетъ якобы научная проблема, требующая разрѣшенія. Дѣло идетъ о критическомъ разборѣ вопроса «передалъ ли художникъ у Gradiv’ы движеніе и поступь натурально, какъ у живыхъ людей». У себя онъ этого воспроизвести не могъ. Въ поискахъ за «дѣйствительностью» этой походки, онъ приходитъ къ рѣшенію «для освѣщенія этого вопроса дѣлать наблюденія надъ жизнью». Это рѣшеніе приводитъ молодого археолога къ страннымъ и необыкновеннымъ для него поступкамъ. До того времени представленія о женскомъ образѣ было для него неразрывно связаны съ мраморомъ или металломъ и современницъ своихъ онъ по удостаивалъ абсолютно никакого вниманія. Обязанности общественнаго приличія были ему въ тягость, а молодыя дамы, съ которыми онъ встрѣчался въ обществѣ, такъ мало возбуждали его вниманіе, что при встрѣчѣ съ ними на улицѣ онъ не узнавалъ ихъ и безъ поклона проходилъ мимо, — что ставило его передъ ними не въ очень-то выгодное положеніе. Но теперь поставленная имъ научная задача заставила его и въ сухую и, особенно, въ дождливую погоду усердно присматриваться на улицахъ къ ногамъ женщинъ и дѣвушекъ, и это его занятіе вызывало иногда недовольные, иногда поощрительные взгляды наблюдаемыхъ; «но онъ не понималъ ни тѣхъ ни другихъ». Въ результатѣ своей старательной работы онъ пришелъ къ заключенію, что такую походку, какъ у Gradiv’ы въ жизни найти нельзя — и это вызвало у него сожалѣніе и досаду.
Вскорѣ послѣ этого ему приснился ужасный, страшный сонъ, перенесшій его въ Помпею въ день изверженія Везувія и сдѣлавшій его свидѣтелемъ разрушенія города. «Стоя у края форума вблизи храма Юпитера, онъ вдругъ увидѣлъ недалеко передъ собой Gradiv’у; до этого у него даже не являлась мысль о возможности ея присутствія въ этомъ мѣстѣ, но теперь ему сразу сдѣлалось совершенно яснымъ и понятнымъ, что она вѣдь помпеянка, живетъ въ своемъ родномъ городѣ и — чего онъ раньше никакъ не могъ и предположитъ, — въ одно время съ нимъ». Ужасъ передъ ожидающей ее судьбой вырвалъ изъ устъ его предостерегающій крикъ, на который шедшее впереди невозмутимо-спокойное видѣніе повернуло свое лицо. Но потомъ оно спокойно продолжала путь къ портику храма, усѣлась тамъ на ступень лѣстницы и медленно опустила на нее свою голову; лицо дѣвушки стало все болѣе блѣднѣть, какъ будто превращаясь въ мраморъ. Когда онъ поспѣшилъ вслѣдъ за ней, то нашелъ ее вытянутой на широкой ступени съ спокойнымъ выраженіемъ лица, словно спящей, въ то время какъ дождь изъ пепла постепенно засыпалъ ее.
Когда онъ проснулся, въ ушахъ его, казалось, еще гудѣли шумъ и крики ищущихъ спасенія помпеянъ и глухой гулъ прилива бушующаго моря. Но даже послѣ того, какъ вернувшееся сознаніе узнало въ этихъ звукахъ разбудившій его шумъ жизни большого города, въ душѣ молодого ученаго долго еще жила вѣра въ дѣйствительность всего приснившагося: когда же онъ наконецъ освободился отъ мысли, что самъ чуть ли не двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ былъ свидѣтелемъ разрушенія Помпеи, въ немъ уцѣлѣло какъ бы истинное убѣжденіе, что Gradiva жила въ Помпеѣ и была тамъ заживо засыпана въ 79 г. Его фантазіи и думы о Gradiv'ѣ получили такое направленіе подъ вліяніемъ этого сна, что онъ горевалъ теперь по ней, какъ по погибшей.
Въ то время какъ онъ, погруженный въ такія мысли, стоялъ у окна, вниманіе его привлекла маленькая канарейка, звонко заливавшаяся въ клѣткѣ на открытомъ окнѣ противоположнаго дома. И вдругъ онъ, еще не вполнѣ очнувшись отъ своихъ грезъ, вздрогнулъ какъ бы отъ толчка. Ему показалось, что онъ увидѣлъ на улицѣ фигуру, похожую на его Gradiv’у. и даже узналъ, кажется, характерную походку. Не долго думая онъ поспѣшилъ на улицу, чтобъ догнать ее. и только смѣхъ и шутки прохожихъ по поводу его неприличнаго утренняго костюма заставили его вернуться назадъ въ свою квартиру. Въ комнатѣ снова привлекла его вниманіе канарейка, и навела его на сравненія себя съ этой птицей. Онъ, думалось ему, какъ и она сидитъ въ клѣткѣ, но ему легче, чѣмъ ей вырваться на свободу. Какъ бы все еще подъ впечатлѣніемъ сна, а можетъ быть и подъ вліяніемъ нѣжнаго весенняго воздуха, у него созрѣло рѣшеніе совершить весеннюю поѣздку въ Италію; научный предлогъ для этой поѣздки былъ тотчасъ найденъ, хоть «импульсъ къ этому путешествію проистекалъ изъ какого-то неизъяснимаго ощущенія».
На этой, столь слабо мотивированной, поѣздкѣ мы остановимся на минутку и постараемся ближе разсмотрѣть личность и поступки нашего героя. Онъ до сихъ поръ еще кажется намъ непонятнымъ и какимъ-то чудакомъ. Мы еще и не подозрѣваемъ, какимъ образомъ можно будетъ связать это странное чудачество съ общечеловѣческими переживаніями, чтобъ вызвать въ насъ участіе и сочувствіе. Но — преимущественное право поэта держать насъ въ такой неизвѣстности; языкомъ, полнымъ красотъ, образностью своей фантазіи вознаграждаетъ онъ насъ за довѣріе, которое мы ему оказываемъ и за симпатію, еще не заслуженную, которую мы готовы подарить его герою. Объ этомъ послѣднемъ сообщаетъ онъ намъ еще, что семейныя традиціи предназначили его для изученія древности и что впослѣдствіи, независимый и одинокій, онъ погрузился всецѣло въ свою науку и совершенно ушелъ отъ жизни и ея наслажденій. Только мраморъ и бронза стали для него чѣмъ-то дѣйствительно живымъ, единственно дающимъ форму и выраженіе, цѣль и цѣнность человѣческой жизни. Но природа, вѣроятно съ благими намѣреніями, вселила въ его кровь коррективъ далеко не научнаго свойства — богатую и живую фантазію, которая работала не только во снѣ, но и на яву. Благодаря такому отдѣленію фантазіи отъ мыслительной способности онъ долженъ былъ стать поэтомъ или — невротикомъ; онъ принадлежалъ къ тѣмъ людямъ, далекое царство которыхъ не отъ міра сего. Только благодаря этому могло случиться, что мысли его остались прикованными къ барельефу, изображающему такъ странно шагающую дѣвушку, что онъ опуталъ цѣлой сѣтью фантазій ея образъ, сочинилъ ей имя и происхожденіе; что сочиненную имъ личность онъ перенесъ въ разрушенную за 1800 лѣтъ назадъ Помпею; и что наконецъ, послѣ страшнаго сна изъ своей фантазіи о существованіи и гибели дѣвушки, названной имъ Gradiva, создалъ цѣлую бредовую систему, оказавшую вліяніе на его поступки и дѣйствія.
Странными и непонятными показались бы намъ эти созданія воображенія, если-бъ мы ихъ встрѣтили у дѣйствительно существующаго человѣка. Но такъ какъ Норбертъ Ганольдъ — созданіе поэта, то мы желали бы обратиться къ послѣднему съ робкимъ вопросомъ: управляетъ ли его творческой фантазіей только собственный произволъ или же она подчинена еще и другимъ силамъ.
Мы оставили нашего героя въ тотъ моментъ, когда, по видимому подъ вліяніемъ пѣнья канарейки, онъ рѣшается совершить путешествіе въ Италію по, очевидно, неяснымъ для него самого мотивамъ. Мы узнаемъ далѣе, что ни цѣли, ни задачи этого путешествія онъ себѣ не представлялъ ясно. Утреннее безпокойство и неудовлетворенность гонятъ его изъ Рима въ Неаполь, а оттуда все дальше впередъ. Въ пуги своемъ онъ встрѣчается съ молодыми новобрачными, совершающими свадебное путешествіе, и, вынужденный быть въ обществѣ различныхъ «Августовъ» и «Гретъ», совершенно отказывается понять ихъ поведеніе и поступки. Онъ приходитъ къ заключенію, что среди всѣхъ человѣческихъ безразсудствъ «женитьба, какъ самая большая и непонятная взимаетъ первое мѣсто, а эти свадебныя путешествія въ Италію являются, въ извѣстной степени, вѣнцомъ глупости». Изъ Рима разбуженный близостью какой-то нѣжной пары, онъ спасается бѣгствомъ въ Неаполь, но тамъ находитъ новыхъ «Августовъ» и «Гретъ». Такъ какъ, судя по ихъ разговорамъ, ему кажется, что большинство этихъ нѣжныхъ, «прелестныхъ» паръ не имѣетъ намѣренія свить себѣ гнѣздышка развалинахъ Помпеи, а направляетъ свой полетъ на Капри, онъ рѣшаетъ сдѣлать то, чего не дѣлаютъ они и, «вопреки намѣренію и ожиданію», черезъ нѣсколько дней послѣ отъѣзда, находится уже въ Помпеѣ.
Но и здѣсь не находитъ онъ желаннаго покоя. Роль, которую раньше играли путешествующія послѣ свадьбы пары, портившія ему настроеніе и раздражавшія его, переходитъ къ комнатнымъ мухамъ, которыхъ онъ склоненъ считать воплощеніемъ всего сквернаго и лишняго на землѣ. Оба этихъ злыхъ духа сливаются для него какъ бы въ одно. Многія мухи напоминаютъ ему нѣжныхъ парочекъ, совершающихъ свадебное путешествіе, и какъ бы обращаются другъ къ другу на своемъ языкѣ: «мой единственный Августъ» и «моя ненаглядная Грета». Въ концѣ концовъ онъ долженъ придти къ заключенію, «что его неудовлетворенность происходитъ не только отъ окружающей обстановки, но что кое-какія причины кроются и въ немъ самомъ». «Онъ чувствуетъ, что разстроенъ изъ-за чего то ему недостающаго, но не можетъ дать себѣ отчета въ томъ, чего именно ему не хватаетъ».
На слѣдующее утро онъ черезъ «Ingresso» входитъ въ Помпею и, отправивъ проводника, блуждаетъ по ней безцѣльно, забывая самымъ удивительнымъ образомъ о томъ, что такъ недавно еще, во снѣ, присутствовалъ при разрушеніи этого города. Когда же въ жаркій священный полуденный часъ, который древніе считали часомъ духовъ, остальные путешественники исчезли и пустынныя развалины и улицы лежали передъ нимъ залитыя сіяющимъ солнечнымъ блескомъ, въ немъ пробуждается способность мысленно, но безъ помощи науки, перенестись въ минувшую и погребенную здѣсь жизнь. «То, чему учила она, наука, было только безжизненнымъ археологическимъ воззрѣніемъ, то, что она говорила, было мертвымъ языкомъ филологовъ. Она не учила понимать душой, чувствомъ, сердцемъ, или какъ тамъ это называютъ. Кто жаждалъ такого познанія, тому ничего не оставалось какъ уйти одиноко въ жаркую полуденную тишину къ остаткамъ прошлаго, чтобы смотрѣть не плотскими глазами, и слушать не тѣлесными ушами… Тогда… мертвые пробуждались и Помпея начинала опять жить».
Въ то время, какъ онъ воскрешалъ такимъ образомъ прошлое въ своей фантазіи, онъ вдругъ видитъ выходящую изъ одного дома настоящую Gradiv’у его барельефа. Легко и быстро переходитъ она по гранитнымъ плитамъ на другую сторону улицы совсѣмъ такъ, какъ это было въ ту ночь въ сновидѣніи, когда она, словно для сна, улеглась на ступени храма Аполлона. «И вмѣстѣ съ этимъ воспоминаніемъ впервые достигаетъ его сознанія еще другая мысль: самъ не сознавая своего побужденія, онъ отправился въ Италію, прямо въ Помпею, но останавливаясь въ Римѣ и Неаполѣ, именно затѣмъ, чтобы поискать здѣсь слѣдовъ Gradiv’ы въ буквальномъ смыслѣ, ибо при ея своеобразной походкѣ она должна была оставить на пеплѣ особый, отличный отъ всѣхъ, отпечатокъ пальцевъ ея ноги».
Напряженіе, въ которомъ держалъ насъ авторъ до сихъ поръ, наростаетъ въ этотъ моментъ до какого-то томительнаго недоумѣнія. Не только нашъ герой очевидно выведенъ изъ состоянія равновѣсія, но и мы тоже не знаемъ какъ истолковать себѣ это странное появленіе Gradiv’ы, которая до сихъ поръ фигурировала либо въ видѣ каменнаго изваянія, либо въ видѣ фантастическаго образа. Галлюцинація ли это одержимаго бредомъ героя, «дѣйствительное-ли» привидѣніе, живое-ли существо? Для того, чтобъ у насъ возникъ рядъ такихъ предположеній не нужно вовсе, чтобъ мы вѣрили въ привидѣнія. Авторъ, назвавшій самъ свое произведеніе фантазіей, до сихъ поръ еще по нашелъ повода повѣдать намъ, оставитъ ли онъ насъ въ нашемъ обыденномъ сѣренькомъ мірѣ, въ которомъ господствуютъ лишь законы науки, или перенесетъ насъ въ фантастическій міръ, которому приписываютъ существованіе духовъ и привидѣній. Какъ показываютъ примѣры «Гамлета» и «Макбета», мы безъ колебаній готовы послѣдовать за нимъ въ такой міръ. Тогда слѣдуетъ приложить совершенно иной масштабъ къ бреду молодого археолога. И, если мы подумаемъ, какъ мало вѣроятно реальное существованіе лица, точно воспроизводящаго внѣшнимъ видомъ своимъ античный барельефъ, то наши предположенія сведутся къ слѣдующей альтернативѣ: либо это галлюцинація, либо полуденное привидѣніе. Маленькая подробность описанія сцены появленія дѣвушки, сразу уничтожаетъ первое предположеніе. Большая ящерица лежитъ неподвижно подъ лучами солнца и, при приближеніи Gradiv’ы, быстро уползаетъ изъ-подъ ея ногъ по гранитнымъ плитамъ улицы. Итакъ это не галлюцинація, а нѣчто лежащее внѣ сферы чувствъ нашего мечтателя. Но развѣ появленіе воскресшей можетъ встревожить ящерицу?
Gradiva скрывается въ домѣ Мелеагра. Насъ не должно удивлять, что бредъ Норберта Ганольда развивается до того, что оживляетъ Помпею въ этотъ священный полуденный часъ и воскрешаетъ Gradiv’у, идущую въ домъ, въ которомъ она жила до рокового августовскаго дня 79 года. Остроумныя предположенія по поводу личности владѣльца, именемъ котораго, вѣроятно, названъ этотъ домъ, и объ отношеніяхъ Gradiv’ы къ нему, быстро проносятся въ головѣ Норберта и показываютъ, что всѣ его знанія отданы теперь всецѣло въ распоряженіе его фантазіи. Войдя внутрь дома онъ застаетъ видѣніе сидящимъ на низкихъ ступеняхъ между двумя желтыми колоннами. «У нея на колѣняхъ лежало что то бѣлое, чего глазъ его не въ состояніи былъ разглядѣть: казалось, это былъ листокъ папируса». Подъ вліяніемъ послѣдняго предположенія по поводу ея происхожденія, онъ заговариваетъ съ ней по гречески, робко ожидая разъясненія вопроса, дана ли ей, при ея призрачномъ существованіи, способность говорить. Но такъ какъ дѣвушка не отвѣчаетъ, онъ обращается къ ней по латыни. И тогда срывается съ ея улыбающихся устъ: «Если вы хотите со мной разговаривать, вамъ придется говорить по нѣмецки».
Какой стыдъ для насъ, читателей! Итакъ, поэтъ подшутилъ и надъ нами, ввелъ насъ въ заблужденіе, воспользовавшись солнечнымъ блескомъ и жарой Помпеи, чтобъ мы не слишкомъ строго осудили бѣднягу, надъ головой котораго такъ жарко сіяло дѣйствительное полуденное солнце. Но, выведенные изъ нашего кратковременнаго замѣшательства, мы знаемъ теперь, что Gradiva — живая нѣмецкая дѣвушка, т. е. оправдывается какъ разъ то предположеніе, которое мы хотѣли отклонить, какъ самое невѣроятное. Теперь намъ остается спокойно ждать, пока мы узнаемъ, какое отношеніе имѣетъ дѣвушка къ своему портрету на барельефѣ, и какъ молодой археологъ доходитъ до фантазій, указывающихъ ему на реальное существованіе и воплощеніе его мечты.
Не такъ быстро, какъ мы, освобождается отъ своего бреда нашъ герой, потому что, «если вѣра и даетъ блаженство, какъ говорить авторъ, то съ ней вездѣ связана значительная доля необъяснимаго». Кромѣ того мечта его имѣетъ вѣроятно въ его душѣ корни, о которыхъ мы ничего не знаемъ и которыхъ у насъ, понятно, нѣтъ. Вѣроятно нужно серьезное леченіе для того, чтобъ вернуть его къ дѣйствительности. Пока же ему ничего другого не остается, какъ приноровить свой бредъ къ только что сдѣланному удивительному открытію. Gradiva, погибшая во время разрушенія Помпеи не можетъ быть ничѣмъ инымъ, какъ полуденнымъ призракомъ, вернувшимся къ жизни на короткій часъ, когда духи витаютъ на свободѣ. Но почему послѣ отвѣта, даннаго дѣвушкой на нѣмецкомъ языкѣ, съ устъ его срывается восклицаніе: «я зналъ, что такъ звучитъ твой голосъ»? Не только у насъ, но и у дѣвушки долженъ зародиться такой вопросъ и Ганольдъ вынужденъ ей сознаться, что никогда не слыхалъ ея голоса, но ждалъ, что услышитъ его тогда, во снѣ, когда окликнулъ ее въ ту минуту, какъ она опускалась для сна на ступени храма. Онъ проситъ ее повторить то, что сдѣлала она тогда, но тутъ дѣвушка встаетъ, кидаетъ на него удивленный взглядъ и, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, исчезаетъ за колоннами двора. Красивая бабочка за нѣсколько мгновеній до этого кружится надъ нею. Гапольдъ принимаетъ бабочку за посланницу Плутона, которая напоминаетъ покойницѣ, что нужно вернуться назадъ, такъ какъ полуденный часъ, часъ духовъ, уже прошелъ. Ганольдъ успѣваетъ еще крикнуть уходящей: «Придешь-ли ты завтра въ полдень снова сюда»? Мы же, довѣряя теперь болѣе трезвымъ объясненіямъ, склонны думать, что дѣвушка, вѣроятно, увидѣла нѣчто неприличное въ той просьбѣ, съ которой къ ней обратился Ганольдъ и, обидѣвшись, бросила его, такъ какъ она вѣдь ничего не могла знать о его снѣ. И могла ли ея чуткость не уловить эротическаго характера требованія, которое для Ганольда стояло въ связи все съ тѣмъ же сномъ.
Послѣ исчезновенія Gradiv’ы нашъ герой внимательно разглядываетъ присутствующихъ за общимъ столомъ гостей гостиницы Діомеда, а вслѣдъ затѣмъ и постояльцевъ «Швейцарской» гостиницы, и убѣждается, что ни въ одной изъ обѣихъ ему извѣстныхъ гостиницъ Помпеи нѣтъ никого, кто бы имѣлъ хотя бы самое отдаленное сходство съ Gradiv’ой. Само собой понятно, что онъ и не допустилъ-бы безсмысленнаго предположенія, что могъ бы встрѣтиться съ Gradiv’ой въ одной изъ гостиницъ. Выпитое имъ на горячей почвѣ Везувія холодное вино увеличивало психическую спутанность, въ которой онъ провелъ день. Относительно завтрашняго дня было рѣшено, что Ганольдъ долженъ въ полдень снова быть въ домѣ Мелеагра и, въ ожиданіи этого часа, онъ пробирается запрещеннымъ путемъ черезъ старую городскую стѣну въ Помпею. Бѣлый асфодель, унизанный колокольчикообразными чашечками кажется ему цвѣткомъ загробнаго міра настолько важнымъ и полнымъ особаго значенія, что онъ его срываетъ и уноситъ съ собой. Во время этого ожиданія вся археологія кажется ему чѣмъ-то самымъ безцѣльнымъ и безразличнымъ на свѣтѣ, такъ какъ другой вопросъ овладѣваетъ имъ: «какими физическими свойствами обладаетъ существо одновременно и мертвое и живое, хотя бы только въ полуденный часъ привидѣній». Онъ боится также не найти сегодня той, которую ищетъ, такъ какъ считаетъ возможнымъ, чтобъ слѣдующее возвращеніе на землю было ей дозволено только послѣ длиннаго промежутка времени; когда же онъ снова замѣчаетъ ее между колоннъ, то считаетъ ея появленіе игрой своего воображенія и съ устъ его срывается мучительный крикъ: «о еслибъ ты еще жила и существовала!»
Но на этотъ разъ онъ былъ, очевидно, слишкомъ критически настроенъ, такъ какъ привидѣніе, оказалось, обладаетъ голосомъ. Оно спрашиваетъ его для кого онъ принесъ этотъ бѣлый цвѣтокъ и постепенно втягиваетъ смущеннаго въ длинный разговоръ. Намъ, читателямъ, уже заинтересовавшимся Gradiv’ой, какъ живымъ существомъ, авторъ сообщаетъ, что недовольство и отпоръ, которыя выразилъ наканунѣ ея взглядъ, уступили мѣсто выраженію любопытства и любознательности. Она его разспрашиваетъ обо всемъ, требуетъ объясненія по поводу его замѣчанія наканунѣ о томъ, когда и гдѣ видѣлъ онъ ее ложащейся спать, узнаетъ такимъ образомъ о сновидѣніи, въ которомъ она погибла со своимъ роднымъ городомъ, затѣмъ о барельефѣ и о положеніи ноги, такъ понравившемся молодому археологу. Она тотчасъ же готова продемонстрировать передъ нимъ свою походку, причемъ единственной разницей между ея движеніями и походкой на барельефѣ Gradiv’ы является отсутствіе на ея ногахъ сандалій, которыя замѣнены тонкими кожаными башмаками свѣтло-песочнаго цвѣта — что она объясняетъ, какъ уступку современности. Очевидно дѣвушка идетъ навстрѣчу бреду, который она выпытываетъ у него во всемъ объемѣ, не противорѣча.
Одинъ разъ она какъ будто выходитъ изъ своей роли подъ вліяніемъ собственнаго аффекта: когда онъ, мысленно устремивъ взоры на барельефъ, утверждаетъ, что узналъ ее съ перваго взгляда. Такъ какъ въ этомъ мѣстѣ разговора она еще ничего не знаетъ о барельефѣ, то ей легко было предположить какое нибудь недоразумѣніе въ словахъ Ганольда. Но она быстро спохватывается и только иногда кажется намъ, что рѣчи ея звучатъ нѣсколько двусмысленно и кромѣ ихъ прямого значенія и отношенія къ бреду, намекаютъ на что-то дѣйствительное и современное. Такъ напр., когда она сожалѣетъ, что ему не удалось изслѣдованіе на улицахъ по поводу походки Gradiv’ы. «Какъ жаль, тебѣ, пожалуй, не понадобилось-бы это длинное путешествіе сюда». Она узнаетъ также, что онъ назвалъ ея изображеніе Gradiv’ой и сообщаетъ ему свое настоящее имя: Зоя. «Это имя тебѣ очень къ лицу, но оно кажется горькой насмѣшкой, ибо Зоя значитъ жизнь». — «Нужно мириться съ непреложнымъ», отвѣчаетъ она: «и я ужъ давно привыкла къ мысли, что я мертва». Съ обѣщаніемъ быть завтра въ полдень на томъ же мѣстѣ она разстается съ нимъ, предварительно выпросивъ у него цвѣтокъ асфоделя: «другимъ дѣвушкамъ дарятъ весной розы, но для меня цвѣтокъ забвенія изъ твоихъ рукъ самый подходящій». Уныніе и грусть хорошо подходятъ къ такъ давно умершей, возвращающейся только на короткій часъ къ жизни.
Мы начинаемъ понимать и надѣяться. Если молодая дѣвушка, въ образѣ которой воскресла фантастическая Gradiva Ганольда, такъ полно воспринимаетъ бредъ его, то дѣлаетъ это, вѣроятно, для того, чтобъ его отъ него освободить. Другого пути для этой цѣли не существуетъ; противорѣчіемъ можно отрѣзать всякую возможность леченія. И настоящее леченіе такого болѣзненнаго состоянія не могло бы быть проведено иначе: необходимо сначала стать на почву бредовой системы, чтобъ затѣмъ возможно полно ее изслѣдовать. Если Зоя — подходящее для такого изслѣдованія лицо, то мы узнаемъ какимъ образомъ излечиваютъ такого рода бредъ. Но мы хотѣли бы также знать какимъ образомъ онъ создается. Было бы странной случайностью, — хотя подобные случаи и примѣры уже извѣстны — если бы разъясненіе бреда стало бы въ то же время излеченіемъ и исторія происхожденія его раскрылась бы какъ разъ во время разрушенія всей бредовой системы. Мы начинаемъ подозрѣвать, что исторія этой болѣзни можетъ тогда превратиться и въ «обыкновенную» любовную исторію; но не слѣдуетъ пренебрегать такимъ цѣлебнымъ средствомъ противъ бреда какъ любовь, и не было ли уже увлеченіе нашего героя изображеніемъ Gradiv’ы тоже влюбленностью, хотя и по отношенію къ чему-то прошлому и безжизненному?
Вслѣдъ за исчезновеніемъ Gradiv’ы въ отдаленіи раздается еще только разъ смѣющійся зовъ, словно крикъ пролетающей надъ развалинами города птицы. Оставшійся Ганольдъ поднимаетъ что то бѣлое, забытое Gradiv’ой. Это оказывается вовсе не листомъ папируса, а альбомомъ эскизовъ съ различными видами Помпеи, рисованными карандашомъ. Мы сказали бы, что тотъ фактъ, что дѣвушка забыла на этомъ мѣстѣ свой альбомъ, былъ залогомъ ея возвращенія, такъ какъ мы утверждаемъ, что никто не забываетъ никогда ничего безъ тайной причины или скрытаго побужденія.
Остатокъ дня приноситъ нашему Ганольду цѣлый рядъ удивительныхъ открытій и доказательствъ, изъ которыхъ онъ все же не дѣлаетъ опредѣленнаго вывода. Въ стѣнѣ портика, въ которой исчезла Gradiva, онъ находитъ расщелину, достаточно широкую для прохода очень стройной особы. Онъ приходитъ къ заключенію, что Зоя-Gradiva вовсе не должна была провалиться въ этомъ мѣстѣ въ землю; это предположеніе кажется ему теперь до того безсмысленнымъ, что онъ стыдится его. Теперь онъ думаетъ, что она можетъ воспользоваться этимъ путемъ, чтобъ вернуться въ свою могилу. Ему кажется, что въ концѣ улицы могилъ, передъ такъ называемой виллой Діомеда, исчезаетъ чья-то легкая тѣнь. Въ какомъ-то опьяненіи, какъ наканунѣ, занятый все время тою же мыслью, бродитъ Ганольдъ по окрестностямъ Помпеи. Его занимаетъ мысль: изъ какого тѣлеснаго вещества состоитъ эта Зоя-Gradiva, и можно-ли что-нибудь почувствовать, если схватить ее за руку? Какое-то особенное стремленіе влекло его сдѣлать этотъ опытъ, но такой-же сильный страхъ удерживалъ его даже при мысли объ этомъ. На залитомъ солнцемъ косогорѣ онъ встрѣтилъ пожилого господина, по своему костюму похожаго на ботаника или зоолога, который, казалось, занятъ былъ ловлей. Онъ обернулся къ Ганольду и сказалъ: «Вы тоже интересуетесь Êaraglionensis? Раньше я этого не предполагалъ, по теперь считаю весьма вѣроятнымъ, что онѣ водятся не только въ Faraglion’ахъ у Капри, а что если терпѣливо и усердно поискать, то можно ихъ найти и на материкѣ. Средство предложенное коллегой Эймеромъ, дѣйствительно хорошее: я уже не разъ примѣнялъ его съ полнымъ успѣхомъ. Пожалуйста, не шевелитесь». Говорящій вдругъ смолкъ и приложилъ сдѣланный изъ травы силокъ къ расщелинѣ въ скалѣ, изъ которой выглядывала синеватая, блестящая головка ящерицы. Ганольдъ покинулъ охотника на ящерицъ съ насмѣшкой, думая, что трудно повѣрить, какія иногда удивительно глупыя намѣренія могутъ заставить людей совершить длинную поѣздку въ Помпею. Изъ этой критики, разумѣется, онъ исключилъ себя и свое намѣреніе искать въ пеплѣ Помпеи слѣды Gradiv’ы.
Впрочемъ, лицо господина показалось ему знакомымъ; какъ будто онъ замѣтилъ его въ одной изъ двухъ гостиницъ. Да и обращеніе этого господина къ Ганольду, было какъ къ знакомому. Дальнѣйшее странствованіе привело его по боковой тропинкѣ къ неизвѣстному ему дому, который оказался третьей гостиницей, подъ названіемъ «Albergo del sole». Свободный отъ работы хозяинъ воспользовался случаемъ отрекомендовать самымъ лучшимъ образомъ свой домъ и содержащіяся въ немъ, отрытыя при раскопкахъ, сокровища. Онъ утверждалъ, что присутствовалъ при томъ, какъ въ окрестностяхъ форума откопали двухъ влюбленныхъ, которые, видя неминуемую гибель, обняли другъ друга и такъ дождались смерти. Объ этой исторіи Ганольдъ слыхалъ уже раньше, но считая ее продуктомъ богатой фантазіи какого-нибудь разсказчика, только недовѣрчиво пожималъ плечами; сегодня же онъ отнесся къ этому разсказу съ вѣрой, еще увеличившейся, когда хозяинъ гостиницы показалъ ему покрытую зеленоватымъ налетомъ металлическую пряжку, найденную на его глазахъ въ пеплѣ, около останковъ молодой дѣвушки. Ганольдъ пріобрѣлъ эту пряжку безъ недовѣрчиваго колебанія и когда, уходя изъ «Albergo», онъ увидѣлъ на открытомъ окнѣ покрытую бѣлыми цвѣтами вѣтку асфоделя, видъ могильнаго цвѣтка показался ему какъ бы подтвержденіемъ подлинности его новаго пріобрѣтенія.
Но съ момента обладанія этой пряжкой новый бредъ охватилъ его, или вѣрнѣе, прежній получилъ дальнѣйшее развитіе, которое, казалось, не могло быть хорошимъ предзнаменованіемъ для начатаго леченія. Не далеко отъ форума выкопали двухъ молодыхъ обнявшихся влюбленныхъ, а онъ видѣлъ во снѣ, какъ Gradiv’а улеглась для сна именно въ этомъ мѣстѣ около храма Аполлона. Весьма возможно, что она, пройдя форумъ, направилась дальше, чтобъ встрѣтиться съ кѣмъ-то и умереть вмѣстѣ съ нимъ! Это предположеніе вызвало въ немъ мучительное чувство, которое мы могли-бы сравнить съ ревностью. Но мысль, что все это предположеніе весьма недостовѣрно, уменьшила остроту чувства и онъ пришелъ въ себя настолько, что оказался въ состояніи поужинать въ гостиницѣ Діомеда. Двое новоприбывшихъ гостей, мужчина и женщина, которыхъ онъ, благодаря сходству, несмотря на различный цвѣтъ волосъ, принялъ за брата и сестру, привлекли тамъ его вниманіе. Оба были первыми встрѣтившимися ему въ пути людьми, показавшимися ему симпатичными. Красная флорентинская роза, бывшая на молодой дѣвушкѣ, разбудила въ немъ какое то смутное воспоминаніе, но онъ не могъ опредѣлить какое. Наконецъ Ганольдъ отправился спать и ему приснился сонъ. Это былъ удивительно безсмысленный вздоръ, но очевидно скомбинированный изъ дневныхъ переживаній: "Гдѣ то на солнцѣ сидѣла Gradiva, сплела изъ травы силокъ, чтобъ поймать ящерицу, и говорила: «пожалуйста, не шевелись: — коллега правъ, средство дѣйствительно хорошее, она уже примѣнила его съ полнымъ успѣхомъ». Еще во снѣ здравый смыслъ Ганольда боролся съ этимъ видѣніемъ, находя его совершеннымъ сумасшествіемъ, и ему удалось освободиться отъ сновидѣній благодаря невидимой птицѣ, которая, испустивъ короткій смѣющійся зовъ, унесла ящерицу въ своемъ клювѣ.
Несмотря на всѣ эти видѣнія онъ проснулся съ большей ясностью и увѣренностью. Видъ розоваго куста, покрытаго такими же цвѣтами, какіе онъ видѣлъ наканунѣ на груди молодой женщины, вызвали въ немъ воспоминаніе, что ночью кто-то сказалъ — «весной дарятъ розы». Невольно сорвалъ онъ нѣсколько розъ и съ этимъ, должно быть, было связано что-то, что облегчающе подѣйствовало на его голову. Поборовъ свою нелюдимость, онъ направился обычнымъ путемъ въ Помпею, нагруженный розами, металлической пряжкой, альбомомъ для эскизовъ и полный разныхъ думъ, касающихся Gradiv’ы. Прежній бредъ Ганольда какъ бы поколебался. Онъ ужъ сомнѣвался, можетъ-ли Gradiva находиться въ Помпеѣ только въ полуденный часъ, или же также и въ другое время. Главное вниманіе сосредоточилось на вновь зародившейся бредовой идеѣ и связанная съ нею ревность мучила его во всевозможныхъ проявленіяхъ и формахъ. Онъ почти желалъ того, чтобъ появленіе Gradiv’ы оставалось видимымъ только его глазамъ и ускользало бы отъ взоровъ остальныхъ людей; тогда онъ могъ бы считать ее исключительно ему принадлежащею собственностью. Во время странствій, въ ожиданіи полудня, одна встрѣча особенно поразила его. Въ «Casa del fauno» онъ натолкнулся на двѣ фигуры, которыя, предполагая что ихъ никто не видитъ въ этомъ углу, держали другъ друга въ объятіяхъ, слившись въ горячемъ поцѣлуѣ. Съ удивленьемъ узналъ въ нихъ Ганольдъ вчерашнюю симпатичную пару. Но для брата и сестры ихъ настоящее поведеніе казалось ему мало подходящимъ: ихъ объятія и поцѣлуи были слишкомъ продолжительными; итакъ это были влюбленные, вѣроятно новобрачные, тоже какіе-нибудь Августъ и Грета. Но, удивительнымъ образомъ, эта картина не вызвала въ немъ другихъ чувствъ, кромѣ удовольствія, и какъ-бы боясь нарушить тайное, молитвенно-религіозное проникновеніе, онъ удалился незамѣченнымъ. Уваженіе, котораго ему долго не хватало, появилось въ немъ наконецъ.
Когда Ганольдъ очутился передъ домомъ Мелеагра, его снова охватилъ страхъ застать Gradiv’у въ обществѣ кого-нибудь другого съ такой силой, что онъ не нашелъ другого привѣтствія для нея, какъ вопросъ: «Одна-ли ты?» Съ трудомъ удается ей заставить его сознать, что эти розы сорвалъ онъ для нея; онъ сознается ей въ своемъ бредѣ о томъ, что она была той дѣвушкой, которую отрыли недалеко отъ форума въ чьихъ то объятьяхъ и которой принадлежала позеленѣвшая пряжка. Не безъ насмѣшки спрашиваетъ его молодая дѣвушка, не на солнцѣ-ли нашелъ онъ эту вещицу. — Оно-де называется здѣсь «Sole» и поставляетъ всякія вещицы въ такомъ родѣ. Чтобъ избавить его отъ головокруженія, на которое онъ жалуется, она предлагаетъ ему раздѣлить съ ней ея завтракъ и подаетъ ему одну половину бѣлаго хлѣба, завернутаго въ папиросную бумагу, а вторую половину съѣдаетъ сама съ явнымъ аппетитомъ. При этомъ между губъ блестятъ безукоризненные зубы, и издаютъ при прокусываніи корки слегка хрустящій звукъ. На ея слова: «мнѣ сейчасъ кажется, что мы уже однажды такимъ образомъ ѣли вмѣстѣ хлѣбъ двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ. А ты не припомнишь?» — онъ не можетъ найти отвѣта; но подкрѣпившая его ѣда и всѣ признаки несомнѣннаго существованія Gradiv’ы, не замедлили оказать на него свое дѣйствіе. Здравый смыслъ проснулся въ немъ и подвергъ сомнѣнію бредъ о томъ, что Gradiv’а привидѣніе; правда, противъ этого можно было бы возразить, что вѣдь она сама только что сказала, что за двѣ тысячи лѣтъ она ужъ однажды завтракала съ Ганольдомъ. Средствомъ разрѣшенія этого противорѣчія показался ему одинъ экспериментъ, который онъ продѣлалъ съ хитростью и воскресшею рѣшимостью. Лѣвая рука дѣвушки съ ея длинными пальцами лежала спокойно на ея колѣняхъ и одна изъ мухъ, нахальство и безполезность которыхъ еще такъ недавно возмущали молодого археолога, опустилась на эту руку. Вдругъ рука Ганольда поднялась и съ размаху хлопнула далеко не нѣжно муху и руку дѣвушки.
Этотъ смѣлый опытъ имѣлъ два послѣдствія: во первыхъ, далъ ему радостную увѣренность, что онъ дотронулся до несомнѣнно настоящей, живой, теплой человѣческой руки; во вторыхъ, онъ услышалъ строгое замѣчаніе, отъ котораго съ испугомъ вскочилъ со ступеньки, на которой сидѣлъ, потому что Gradiva, придя въ себя отъ смущенія, воскликнула: «Но ты, повидимому съума сошелъ, Норбертъ Ганольдъ!».
Какъ извѣстно, нѣтъ лучшаго средства для того, чтобъ разбудить спящаго или сомнамбулу, какъ назвать его по имени. Къ сожалѣнію, мы лишены были возможности наблюдать, какое слѣдствіе имѣло для Ганольда обращеніе къ нему Gradiv’ы по имени, котораго онъ никому въ Помпеѣ не сообщалъ, потому что въ этотъ критическій моментъ появилась вышедшая изъ «Casa del fauno» симпатичная влюбленная парочка и молодая дама воскликнула тономъ пріятнаго изумленія: «Зоя, ты тоже здѣсь? И тоже совершаешь свадебное путешествіе? Но вѣдь ты мнѣ ни слова не писала объ этомъ!» Передъ этимъ новымъ доказательствомъ фактической реальности Gradiv’ы Ганольдъ обратился въ бѣгство.
И Зоя-Gradiva была не особенно пріятно поражена этимъ непредвидѣннымъ посѣщеніемъ, которое, казалось, помѣшало ей въ очень важномъ дѣлѣ. Но, тотчасъ спохватившись, она отвѣчаетъ обычными въ такихъ случаяхъ фразами, сообщая подругѣ, но еще въ большей степени, читателю, настоящее положеніе вещей; при этомъ ей удается ловко избавиться отъ нѣжной пары. Она поздравляетъ ихъ; но сама она здѣсь не въ свадебномъ путешествіи. «Молодой человѣкъ, который только что ушелъ, тоже страдаетъ какимъ-то страннымъ бредомъ, онъ, кажется, думаетъ, что у него въ головѣ жужжитъ муха; впрочемъ у каждаго изъ насъ сидитъ тамъ какое-нибудь насѣкомое. Мнѣ, по обязанности, пришлось познакомиться съ энтомологіей и я могу быть въ подобныхъ случаяхъ очень полезной. Мы съ отцомъ живемъ въ гостиницѣ Solo; ему пришла внезапно блестящая идея взять меня съ собой сюда, если я устроюсь самостоятельно въ Помпеѣ и не буду предъявлять къ нему никакихъ требованій. Я рѣшила, что сама съумѣю откопать для себя что-нибудь интересное. Правда, о находкѣ, которую я сдѣлала — т. е. о счастьѣ встрѣтить тебя, Гиза, я даже не мечтала». Теперь же она должна поторопиться къ отцу, чтобъ составить ему общество за столомъ въ отелѣ. И такъ она удаляется, послѣ того какъ представилась намъ, какъ дочь зоолога и охотника за ящерицами, и различными двусмысленными фразами созналась въ своихъ намѣреніяхъ относительно леченія и въ другихъ, тайныхъ замыслахъ. Направленіе, по которому она пошла было, однако, не въ сторону гостиницы «Солнца», въ которой ее ждалъ ея отецъ; и ей, вѣроятно, показалось, что вокругъ виллы Діомеда какая-то тѣнь ищетъ своей могилы и исчезла подъ однимъ изъ надгробныхъ памятниковъ, потому что и она направилась по улицѣ могилъ, ступая при каждомъ шагѣ почти отвѣсно ступнею ногъ. Туда убѣжалъ въ смущеніи и замѣшательствѣ Ганольдъ и ходилъ безпрерывно взадъ и впередъ въ портикѣ сада, напрягая свою мысль и стараясь разрѣшить остатки своей задачи. Одно сдѣлалось для него несомнѣнно яснымъ: что онъ былъ совершенно лишенъ ума и здраваго смысла, думая, что имѣетъ общеніе съ болѣе или менѣе воплощенной и вновь ожившей молодой помпеянкой и это трезвое пониманіе своего безумія было безспорнымъ шагомъ впередъ по пути къ здравому разсудку. Но, съ другой стороны, эта живая, съ которой и другіе обращаются какъ съ равнымъ имъ существомъ, была Gradiva и откуда-то знала его имя. Однако, для разрѣшенія этой послѣдней загадки его проснувшійся разсудокъ не достаточно еще окрѣпъ. Также и чувства его не были еще настолько спокойны, чтобъ овладѣть такой трудной задачей и больше всего желалъ бы онъ быть засыпаннымъ еще двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ въ виллѣ Діомеда, чтобъ только быть увѣреннымъ, что никогда больше встрѣтится съ Зоей-Gradiv’ой.
Но страстное желаніе снова ее увидѣть боролось съ послѣдними попытками къ бѣгству, отъ которыхъ онъ еще не освободился.
Огибая одинъ изъ четырехъ угловъ колоннады, Ганольдъ съ испугомъ отскочилъ назадъ. На сломанномъ кускѣ стѣны сидѣла одна изъ дѣвушекъ, погибшихъ въ виллѣ Діомеда. Но эта мысль была послѣдней попыткой вернуться въ царство бреда; нѣтъ, это была Gradiva, которая, очевидно, пришла для того, чтобъ закончить исцѣленіе нашего героя. Она вѣрно объяснила его первое инстинктивное движеніе желаніемъ уйти, и указала ему, что онъ не можетъ бѣжать, такъ какъ начался сильный ливень. Немилосердная дѣвушка начала съ вопроса: что значила эта исторія съ мухой на ея рукѣ? Онъ не могъ рѣшить, какимъ мѣстоименіемъ пользоваться въ разговорѣ съ ней, но у него хватило достаточно смѣлости, чтобы обратиться къ ней съ рѣшительнымъ вопросомъ.
«У меня въ головѣ — какъ кто-то сказалъ — все перемешалось, поэтому прошу прощенія за то, что я такимъ образомъ обошелся съ рукой. Какъ могъ я быть столь безразсуднымъ, мнѣ совершенно непонятно; но также отказываюсь понять, какимъ образомъ обладательница этой руки могла меня упрекнуть въ этомъ безразсудствѣ, называя меня по имени». «Повидимому, ты все еще ничего не понимаешь, Норбертъ Ганольдъ. Правда, это меня не удивляетъ, ты уже давно меня къ этому пріучилъ. Чтобы получить новый урокъ мнѣ не зачѣмъ было ѣздить въ Помпею, ты могъ бы подать его добрыхъ сто миль ближе».
«Да, на сто миль ближе; противъ твоей квартиры, въ новомъ домѣ, стоитъ у меня на окнѣ клѣтка съ канарейкой», — поясняетъ она ему, все еще не понимающему.
Послѣднія слова дѣйствуютъ на слушателя, какъ какое-то далекое смутное воспоминаніе. Вѣдь это та птичка, пѣніе которой внушило ему рѣшеніе отправиться въ Италію.
«Въ домѣ этомъ живетъ мой отецъ, профессоръ зоологіи Рихардъ Бертгангъ.»
Какъ сосѣдка, она, стало быть, знала его, и его имя. У насъ же является чувство разочарованія при этой простой развязкѣ, не оправдавшей нашихъ ожиданій.
Норбертъ Ганольдъ не показываетъ еще, что къ нему вернулась самостоятельность мысли, повторяя: «Стало быть, Вы — Зоя Бертгангъ? Но вѣдь она выглядѣла совсѣмъ иначе…»
Отвѣтъ Зои Бертгангъ показываетъ затѣмъ, что между ними обоими существовали, кромѣ сосѣдства, еще и другія отношенія. На основаніи прежнихъ правъ своихъ она настаиваетъ на интимномъ обращеніи на «ты», которое казалось естественнымъ по отношенію къ привидѣніямъ, но неумѣстнымъ въ разговорѣ съ живой. «Если ты считаешь обращеніе на „вы“ болѣе удобнымъ, будемъ говорить такъ; хотя для меня естественнѣй говорить вамъ „ты“. Я не знаю, выглядѣла ли я иначе въ то время, когда мы дружно играли и бѣгали вмѣстѣ, а при случаѣ, для разнообразія, тузили и лупили другъ друга. Но еслибъ вы хоть одинъ разъ, въ послѣдніе годы, удостоили меня взглядомъ, то, быть можетъ, убѣдились бы тогда, что я ужъ давно такъ выгляжу».
Итакъ, между обоими существовала дѣтская дружба, быть можетъ и дѣтская любовь, которая оправдывала это /обращеніе на «ты». Не кажется ли эта развязка такой же простой, какъ и первая, которую мы предположили? Намъ приходитъ въ голову мысль, многое объясняющая и углубляющая, а именно, что эта дѣтская связь можетъ неожиданнымъ образомъ объяснить нѣкоторыя частности и подробности изъ того, что произошло между ними обоими во время ихъ настоящей встрѣчи. Этотъ ударъ по рукѣ Зои-Gradiv’ы, который Норбертъ Ганольдъ такъ прекрасно мотивировалъ необходимостью «экспериментальнаго рѣшенія вопроса о тѣлесности видѣнія», — но напоминаетъ ли онъ съ другой стороны воскресшій дѣтскій порывъ «тузить и лупить» другъ друга, о силѣ котораго въ дѣтствѣ свидѣтельствуютъ намъ слова Зои? И когда Gradiv’а обращается къ молодому археологу съ вопросомъ — не кажется ли ему, что они уже однажды, двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ, завтракали вмѣстѣ — не становится ли этотъ вопросъ понятнымъ, если вмѣсто историческаго прошлаго мы поставимъ личное — дѣтство, воспоминанія о которомъ остались живыми у дѣвушки, а изъ памяти молодого человѣка, казалось, изгладились? Не начинаетъ ли намъ вдругъ казаться, что фантазіи молодого археолога по поводу его Gradiv’ы могутъ быть отраженіемъ этихъ забытыхъ воспоминаній дѣтства? Въ такомъ случаѣ эти фантазіи нельзя назвать произвольными продуктами воображенія, но обусловленными впечатлѣніями и воспоминаніями дѣтства, вліяющими на него даже помимо его., сознанія. Мы должны постараться доказать въ отдѣльныхъ случаяхъ это происхожденіе его фантазіи, хотя бы только какъ вѣроятное предположеніе. Когда напр. ему кажется, что Gradiv’а должна быть греческаго происхожденія, дочерью почтеннаго человѣка, быть можетъ, жреца Цереры — то развѣ это не совпадаетъ довольно хорошо съ предположеніемъ о вліяніи на него извѣстнаго ему греческаго имени дѣвушки — Зоя — и ея принадлежности къ семьѣ профессора зоологіи? Но еслибъ фантазіи Ганольда были преобразившимися воспоминаніями, мы можемъ предполагать, что указанія на ихъ источники мы найдемъ въ словахъ Зои Бертгангъ. Прислушаемся же къ тому, что она говоритъ; она уже разсказала намъ о глубокой дѣтской привязанности, существовавшей между ними; теперь же мы узнаемъ, какое развитіе получило это дѣтское чувство въ каждомъ изъ обоихъ въ дальнѣйшемъ.
«Тогда… ну, до того времени, пока насъ не стали называть — сама не знаю отчего — подростками, во мнѣ жила необыкновенная привязанность къ вамъ и я думала, что въ цѣломъ мірѣ не смогла бы никогда найти лучшаго друга. Матери, братьевъ и сестеръ у меня не было, а для моего отца мѣдянка въ спирту была интереснѣе меня: а что-нибудь долженъ имѣть всякій, — въ томъ числѣ и дѣвушка — чѣмъ можно было-бы занять свои мысли и все то, что съ ними связано. И этимъ „вы“ были тогда для меня; но когда на васъ обрушилось это несчастье — археологія, я сдѣлала открытіе, что изъ тебя — простите, но ваше галантное нововведеніе звучитъ такъ нелѣпо и такъ не гармонируетъ съ тѣмъ, что я хочу выразить — я хотѣла сказать: тогда, именно, стало ясно, что изъ тебя сдѣлался несносный человѣкъ, который, по крайней мѣрѣ для меня, но имѣлъ ни глазъ въ головѣ, ни языка во рту, ни воспоминаній, тѣхъ воспоминаній, которыя у меня живо сохранились о нашемъ дѣтствѣ. И если я тебѣ показалась другой, чѣмъ прежде, то это потому, что встрѣчаясь изрѣдка со мной въ обществѣ, — послѣдній разъ это было еще прошлою зимой, — ты никогда не замѣчалъ меня и не разговаривалъ со мной. Впрочемъ, для меня не дѣлались исключенія, потому что ты поступалъ такъ-же точно и по отношенію къ другимъ. Я была для тебя пустымъ пространствомъ, а ты, со своимъ бѣлокурымъ хохломъ, за который я раньше такъ часто таскала тебя, былъ скучный, сухой, молчаливый, какъ чучело какаду, и притомъ, важный, какъ археоптериксъ — такъ, кажется, называется это птицеподобное ископаемое. Но я все же никогда не подозрѣвала, чтобъ въ твоей головѣ могла зародиться такая дикая фантазія — принять меня въ Помпеѣ тоже за ископаемое и притомъ воскресшее. Когда ты такъ неожиданно появился предо мной, мнѣ стоило сначала большого труда понять, какой нелѣпый бредъ овладѣлъ твоимъ воображеніемъ. Потомъ это забавляло меня и нравилось мнѣ, несмотря на свое безуміе. Повторяю — этого я за тобой не подозрѣвала».
Такимъ образомъ, дѣвушка совершенно ясно сообщаетъ намъ о томъ, что стало съ годами у нихъ изъ ихъ дѣтской дружбы. У нея это чувство дошло до влюбленности, ибо нужно вѣдь имѣть что-нибудь, чему можно было-бы отдать свое дѣвичье сердце. Зоя Бертгангъ, это воплощеніе ума и ясности, даетъ намъ возможность насквозь разглядѣть всю ея психическую жизнь. Если примѣнимо ко всѣмъ правило, что всякая нормально воспитанная дѣвушка первую привязанность свою отдаетъ отцу, то это тѣмъ болѣе должно было съ Зоей случиться, потому что въ семьѣ своей, кромѣ отца, она никого не имѣла. Но у отца не нашлось въ душѣ ничего для нея, интересы науки овладѣли имъ всецѣло. Поэтому ей пришлось искать себѣ кого-нибудь другого и всю глубину сердечной привязанности своей она отдала другу юности. Когда и послѣдній пересталъ замѣчать ее, то это не разрушило любви къ нему, а напротивъ, еще увеличило ее, такъ какъ онъ сдѣлался похожимъ на ея отца; какъ и тотъ, онъ весь былъ поглощенъ наукой, и ушелъ отъ жизни и отъ Зои. Такимъ-то образомъ могло случиться, что она осталась вѣрной невѣрному, что въ возлюбленномъ нашла отца, охватила обоихъ однимъ чувствомъ, или, какъ мы говоримъ, идентифицировала обоихъ въ своемъ чувствѣ.
Откуда беремъ мы основаніе для этого маленькаго психологическаго анализа, который можетъ легко показаться произвольнымъ? Въ одной единственной, но характерной подробности, которую далъ намъ авторъ. Когда Зоя описываетъ столь печальное для нея превращеніе своего друга, она ругаетъ его, сравнивая съ археоптериксомъ, т. е. съ тѣмъ чудовищемъ-птицей, которое принадлежитъ археологической зоологіи. Такимъ образомъ, она нашла одно конкретное выраженіе для идентифицированія обоихъ лицъ; ея гнѣвъ разитъ однимъ словомъ какъ возлюбленнаго, такъ и отца. Этотъ археоптериксъ является, такъ сказать, компромиссомъ, или какъ бы срединнымъ представленіемъ, въ которомъ совпадаютъ мысли о глупости и возлюбленнаго и отца.
Совсѣмъ другое произошло съ молодымъ человѣкомъ. Археологія захватила его совершенно, оставивъ въ немъ интересъ только къ женщинамъ изъ мрамора и бронзы. Вмѣсто того, чтобъ обратиться въ страсть, дѣтская дружба заглохла въ немъ и воспоминанія о ней были такъ глубоко забыты, что, встрѣчаясь въ обществѣ, онъ не узнавалъ своей подруги и не обращалъ на нее никакого вниманія. Но если мы обратимъ вниманіе на дальнѣйшее, то можемъ усомниться, можно-ли назвать «забвеніемъ» то, что случилось съ этими воспоминаніями нашего археолога. Существуетъ особаго рода забвеніе, которое отличается тѣмъ, что при немъ лишь съ большой трудностью удается вызвать воспоминанія, даже при наличности сильнаго внѣшняго возбудителя. Въ такихъ случаяхъ можетъ казаться, будто имѣется внутреннее сопротивленіе, не допускающее такого воспоминанія. Такое забвеніе въ психопатологіи носитъ названіе «вытѣсненія»; случай, который изображенъ нашимъ авторомъ, кажется намъ примѣромъ такого вытѣсненія. Мы еще вообще не знаемъ, связано ли забвеніе какого-нибудь впечатлѣнія съ исчезновеніемъ «слѣдовъ воспоминанія» о немъ въ душевной жизни. Относительно же «вытѣсненія» мы можемъ съ увѣренностью утверждать, что оно не сопровождается уничтоженіемъ «слѣдовъ воспоминанія». Вытѣсненное хотя и не можетъ, обыкновенно, непосредственно вспомниться, но не теряетъ способности оказывать воздѣйствіе и вліяніе на душевную жизнь; подъ вліяніемъ какого-нибудь внѣшняго раздраженія оно ведетъ къ психическимъ слѣдствіямъ, которыя можно разсматривать, какъ преобразованіе или продукты забытыхъ вспоминаній, и которыя остаются непонятными, если на нихъ не такъ смотрѣть. Мы полагаемъ, что въ фантазіяхъ Норберта Ганольда по поводу Gradiv’ы можно узнать такіе продукты его вытѣсненныхъ воспоминаній о дѣтской дружбѣ съ Зоей Бертгангъ. Съ особой закономѣрностью нужно ждать такого рода возвращенія вытѣсненнаго, если съ этими вытѣсненными впечатлѣніями связаны эротическія чувства человѣка, если его любовныя переживанія подверглись такого рода вытѣсненію. И въ этомъ случаѣ оказывается справедливой старая латинская пословица: «Naturam furca cxpellas, semprer redibit», первоначально, можетъ быть, относившаяся къ «изгнанію» благодаря внѣшнимъ причинамъ, а не внутреннимъ конфликтамъ. Но пословица эта не говоритъ еще всего; она только подтверждаетъ фактъ возвращенія вытѣсненной «природы», но не описываетъ въ высшей степени интереснаго способа этого возвращенія, совершающагося вдругъ, какъ бы изподтишка. Какъ разъ то, что служитъ средствомъ вытѣсненія — какъ furca пословицы, — становится и носителемъ, выразителемъ возвращающагося: въ самомъ вытѣсняющемъ, и какъ бы за спиной его, выявляется вытѣсненное и побѣждаетъ его. Извѣстная гравюра Фелисьона Ропса лучше многихъ разсужденій иллюстрируетъ этотъ мало извѣстный, но заслуживающій огромнаго вниманія фактъ на яркомъ примѣрѣ вытѣсненія въ жизни кающихся святыхъ. Аскетическій монахъ ищетъ спасенія отъ искушеній свѣта у изображенія распятаго Спасителя. И крестъ, подобно тѣни, опускается, а на его мѣстѣ, сіяя, поднимается соблазнительный образъ обнаженной женщины. Другіе художники, съ меньшимъ психологическимъ чутьемъ, помѣщали дерзко-торжествующій грѣхъ на какомъ нибудь мѣстѣ возлѣ распятаго Спасителя. Одинъ только Ропсъ помѣстилъ его на мѣстѣ самаго Спасителя на крестѣ; онъ какъ будто бы зналъ о томъ, что вытѣсненное, при возвращеніи своемъ, прорывается въ томъ самомъ, что вытѣсняетъ его.
На этомъ мѣстѣ стоитъ остановиться, чтобъ убѣдиться на случаяхъ болѣзни, какой чувствительной становится психика человѣка въ состояніи такого вытѣсненія къ проявленію вытѣсненнаго, и какого небольшого и незначительнаго сходства достаточно, чтобъ ъто вытѣсненное какъ-нибудь проявилось чрезъ посредство вытѣснявшаго. Однажды мнѣ пришлось лѣчить одного молодого человѣка, почти мальчика, который, узнавъ помимо воли своей о тайнѣ половой жизни, всѣми силами старался избавиться отъ проснувшихся въ немъ страстныхъ желаній, употребляя для этого различныя способы вытѣсненія: работалъ съ необыкновеннымъ прилежаніемъ, особенно сильно привязался къ матери, и старался сохранить что-то ребяческое въ своемъ поведеніи и характерѣ. Я не хочу сейчасъ подробно излагать, какъ именно въ отношеніяхъ его къ матери проявлялось вытѣсненное половое чувство, а описать болѣе рѣдкій и странный случай, — какъ другой оборонительный оплотъ этого молодого человѣка рухнулъ по самому незначительному и недостаточному поводу. Математика пользуется славой лучшаго средства для отвлеченія отъ всего сексуальнаго, и еще Ж. Ж. Руссо получилъ слѣдующій совѣтъ отъ одной дамы, которая была имъ недовольна: Lascina le donne e studia la matematica. И нашъ паціентъ занялся также съ особеннымъ рвеніемъ математикой и геометріей, преподаваемыми въ школѣ; но однажды его способности измѣнили ему предъ нѣсколькими, казалось-бы, самыми невинными задачами. Точный текстъ двухъ изъ нихъ намъ удалось установить: «Два тѣла столкнулись, одно со скоростью…» и т. д. И — «въ цилиндръ, діаметръ основанія котораго t надо вписатъ конусъ и т. д.» При этихъ фразахъ, въ которыхъ другой не замѣтилъ бы никакихъ намековъ на сексуальное, больной почувствовалъ, что и въ математикѣ не можетъ найти вѣрнаго убѣжища, и оставилъ занятія ею.
Если-бъ Норбертъ Ганольдъ былъ взятымъ изъ дѣйствительности лицомъ, у котораго археологія вытѣснила любовь и воспоминанія о дѣтской дружбѣ, то было бы вполнѣ правильно и естественно, чтобъ именно старинный барельефъ разбудилъ въ немъ воспоминаніе о дѣтскихъ чувствахъ къ возлюбленной; онъ вполнѣ заслужилъ бы свою судьбу, если бы влюбился въ каменное изображеніе Gradiv’ы, изъ-за котораго, благодаря непонятному сходству, появляется образъ живой и позабытой Зои.
Какъ видно и сама Зоя Бертгангъ раздѣляетъ нашъ взглядъ на бредъ молодого археолога, потому что выраженіе благоволенія, о которомъ она говоритъ въ концѣ своей «откровенной, обстоятельной и поучительной отповѣди», нельзя иначе объяснить, какъ ея готовностью принять съ самаго начала на свой счетъ интересъ Норберта къ Gradiv'ѣ. Этого, именно, она отъ него не ждала, но все же распознала, несмотря на странную бредовую форму, въ которую его чувство было облечено. На него же ея психическое воздѣйствіе и лѣченіе имѣли самое благотворное вліяніе; онъ чувствовалъ себя освобожденнымъ, потопчу что бредъ его былъ замѣненъ тѣмъ, съ чего онъ могъ быть лишь изуродованнымъ и невѣрнымъ слѣпкомъ. Онъ не замедлилъ теперь вспомнить обо всемъ и узналъ въ Gradiv'ѣ свою хорошую, веселую, умную подругу, которая, въ сущности, совершенно не измѣнилась. Но нѣчто другое казалось ему очень страннымъ:
— «Что нужно умереть, чтобъ потомъ воскреснуть» — сказала молодая дѣвушка — «но для археолога это, очевидно, необходимо». Она, повидимому, не простила ему еще того окольнаго пути черезъ археологію, который онъ прошелъ отъ ихъ дѣтской дружбы до завязавшихся между ними снова отношеній.
«Нѣтъ, я имѣю въ виду твое имя; вѣдь Gradiva и Bertgang — значитъ тоже самое — „въ сіяніи идущая“.
Этого даже и мы не ожидали. Нашъ герой начинаетъ выходить изъ своей удрученности и играть активную роль. Онъ, очевидно, совершенно излѣченъ отъ своего бреда, одержалъ надъ нимъ верхъ и доказываетъ это тѣмъ, что самъ разрываетъ послѣднія нити своей бредовой сѣти. Такъ же точно поступаютъ больные, которыхъ освобождаютъ отъ гнета и власти ихъ бредовыхъ идей, открывая скрытое за послѣдними вытѣсненное. Какъ только они это поняли, то сейчасъ же сами даютъ объясненіе послѣднихъ и наиболѣе важныхъ и загадочныхъ явленій ихъ состоянія, посредствомъ внезапно приходящихъ имъ въ голову мыслей и соображеній. Мы уже раньше предположили, что мысль о греческомъ происхожденіи фантастической Gradiv`ы могла явиться подъ вліяніемъ женскаго имени „Зоя“; но къ самому имени „Gradiva“ мы не осмѣливались критически подойти, его считали мы свободнымъ созданіемъ фантазіи Норберта Ганольда. И что-же? Какъ разъ это имя оказывается переводомъ вытѣсненной фамиліи якобы позабытой подруги дѣтства.
Происхожденіе и объясненіе бреда закончены. То, что слѣдуетъ у автора далѣе, должно служить гармоничному окончанію разсказа. Въ ожиданіи будущаго, насъ можетъ только радовать, что человѣкъ, игравшій раньше грустную роль больного, совершенно приходитъ въ себя, и ему удается даже вызвать въ молодой дѣвушкѣ кое-что изъ тѣхъ чувствъ, отъ которыхъ самъ онъ прежде страдалъ. Онъ возбуждаетъ въ ней ревность тѣмъ, что вспоминаетъ о той молодой, симпатичной дамѣ, которая, своимъ появленіемъ, нарушила прежде ихъ уединеніе въ домѣ Мелеагра; онъ говоритъ, что она была первой, которая ему очень понравилась. Когда, послѣ этого, Зоя хочетъ холодно проститься съ нимъ, говоря: — теперь всѣ образумились и она не менѣе другихъ; онъ можетъ отыскать Гизу Гартлебенъ, или какъ тамъ она теперь называется, чтобъ помочь ей въ научномъ отношеніи во время ея пребыванія въ Помпеѣ, она же должна теперь поспѣшить въ Albergo del sole, гдѣ ея отецъ ждетъ ее съ обѣдомъ; можетъ быть они еще когда-нибудь встрѣтятся въ обществѣ, въ Германіи, или на лунѣ — тогда онъ снова пользуется мухой, какъ предлогомъ для того, чтобъ овладѣть сначала ея щеками, а потомъ и губами и проявить агрессивность, которая въ игрѣ любви составляетъ обязанность мужчины. Еще только одинъ разъ какъ будто омрачается ихъ счастье — когда Зоя заявляетъ, что теперь ужъ въ самомъ дѣлѣ должна идти къ отцу, который умретъ съ голоду въ „Sole“. — „Твой отецъ — какъ онъ“? Но умная дѣвушка умѣетъ сразу разсѣять его опасенія: „Вѣроятно онъ никакъ не отнесется; я не принадлежу къ числу необходимыхъ экземпляровъ его зоологической коллекцій, иначе мое глупое сердце, быть можетъ, не привязалось бы къ тебѣ такъ сильно“. Но еслибы отецъ неожиданно оказался другого мнѣнія, чѣмъ они, то у нихъ все же нашлось-бы вѣрное средство. Ганольду стоитъ только переѣхать на Капри, поймать тамъ одну Lacerta faraglionensis — (въ техникѣ ловли онъ могъ-бы поупражняться на ея маленькомъ пальцѣ) — выпустить здѣсь это животное, поймать его снова на глазахъ зоолога и предоставить ему выборъ между faraglionensis на материкѣ и дочерью. Совѣтъ, въ которомъ, какъ это легко замѣтить, насмѣшка смѣшана съ горечью; а также и предостереженіе жениху, чтобъ онъ въ дальнѣйшемъ не держался того образца, по которому его выбрала его возлюбленная. Норбертъ Ганольдъ успокаиваетъ насъ и на этотъ счетъ, проявляя въ различныхъ мелочахъ ту перемѣну, которая съ нимъ произошла. Онъ высказываетъ намѣреніе совершить со своей Зоей свадебное путешествіе въ Италію и въ Помпею, какъ еслибъ его никогда не раздражали путешествующіе новобрачные Августы и Греты. То, что онъ чувствовалъ по отношенію къ этимъ счастливымъ парамъ, столь напрасно удалявшимся на тысячу верстъ отъ ихъ нѣмецкой родины, совершенно исчезло изъ его памяти. И авторъ безусловно правъ, выставляя такого рода забывчивость лучшимъ доказательствомъ душевной перемѣны. Зоя возражаетъ по поводу высказаннаго пожеланіи, ея „также какъ будто выкопаннаго изъ развалинъ друга дѣтства“, что не чувствуетъ себя еще достаточно ожившей для такихъ „географическихъ рѣшеній“. Отнынѣ прекрасная дѣйствительность побѣдила бредъ, но прежде чѣмъ оба покидаютъ Помпею, воздается честь и послѣднему. Придя къ Иркумсовымъ воротамъ, гдѣ, у начала Strada consolare, старыя каменныя плиты пересѣкаютъ улицу, Норбертъ Ганольдъ останавливается и проситъ молодую дѣвушку пройти впередъ. Она понимаетъ его „и приподнявъ слегка лѣвой рукой платье перешла улицу въ солнечномъ блескѣ возрожденная Gradiva — Зоя Бертгангъ своей спокойной скользящей походкой. И мечтательнымъ взглядомъ слѣдилъ за ней Норбертъ Ганольдъ. Вмѣстѣ съ торжествомъ эротики теперь получаетъ должную оцѣнку и то, что было прекрасно и драгоцѣнно въ его бредѣ“.
Послѣдней фразой о „выкопанномъ изъ развалинъ другѣ дѣтства“, авторъ далъ намъ въ руки ключъ къ пониманію всей той символики, которой пользовался бредъ нашего героя при маскированіи вытѣсненнаго воспоминанія. Дѣйствительно, трудно придумать лучшую аналогію для вытѣсненія, которое дѣлаетъ какое либо душевное переживаніе недоступнымъ, но, въ то-же время, сохраняетъ его нетронутымъ, чѣмъ погребеніе, ставшее участью Помпеи, отъ котораго теперь, благодаря работамъ заступовъ, городъ опять какъ-бы воскресаетъ. Потому то фантазія молодого археолога должна была перенести въ Помпею оригиналъ, съ котораго былъ сдѣланъ рельефъ, напомнившій ему о забытой подругѣ юности. И авторъ имѣлъ полное основаніе остановиться передъ столь важнымъ сходствомъ между душевными переживаніями единичной личности и отдѣльнымъ событіемъ въ исторіи человѣка, сходствомъ, которое онъ уловилъ тонкимъ своимъ чутьемъ.