Нашимъ намѣреніемъ, собственно говоря, было подвергнуть изслѣдованію, при помощи извѣстнаго аналитическаго метода, тѣ два или три сновидѣнья, которыя встрѣчаются въ разсказѣ Gradiva; какъ же это случилось, что мы увлекались изложеніемъ хода всего произведенія и изслѣдованіемъ душевныхъ переживаній двухъ главныхъ героевъ его? Это было не излишней, а необходимой подготовительной работой. Если мы хотимъ изучить дѣйствительныя сновидѣнія какого-нибудь реальнаго лица, мы также должны досконально познакомиться съ его характеромъ и судьбой, и принять во вниманіе не только его переживанія непосредственно передъ сномъ, но и прожитое изъ далекаго прошлаго. Мнѣ кажется, что мы все еще не можемъ взяться за рѣшеніе нашей настоящей задачи, что мы должны еще дальше остановиться на самомъ разсказѣ, и продолжить нашу подготовительную работу.
Наши читатели, вѣроятно, замѣтили съ удивленіемъ, что мы относимся къ проявленіямъ душевныхъ переживаній и поступковъ Норберта Ганольда и Зои Бертгангъ, словно они были бы дѣйствительными существами, а по продуктомъ творчества поэта, словно творческій замыселъ послѣдняго былъ для насъ абсолютно ясной средой, а не туманной и преломляющей свѣтъ. И тѣмъ страннѣе должно казаться подобное наше отношеніе, что самъ авторъ вполнѣ ясно и опредѣленно заявляетъ, что не изображаетъ дѣйствительности, назвавъ свое произведеніе „фантазіей“. Но мы находимъ его описанія до того вѣрными дѣйствительности, что ничего не могли бы возразить, если бы „Gradiva“ называлась психіатрическимъ этюдомъ, а не фантазіей. Только въ двухъ пунктахъ авторъ воспользовался дозволенной ему свободой, создавая предположенія, почву для которыхъ, кажется, нельзя найти въ закономѣрности жизни. Въ первомъ — когда онъ заставляетъ молодого археолога найти несомнѣнно античный барельефъ, который не только особенностью походки, но и лицомъ и сложеніемъ, во всѣхъ деталяхъ до того вѣрно воспроизводитъ много позже живущую дѣвушку, что молодой ученый принимаетъ ее за ожившее каменное изображеніе. Во-вторыхъ, — когда авторъ заставляетъ своего героя встрѣтиться съ этой дѣвушкой именно въ Помпеѣ, куда фантазія его уже раньше перенесла ее умершею; а между тѣмъ своимъ путешествіемъ въ Помпею онъ удалялся отъ той живой, которую замѣтилъ на улицѣ, гдѣ жилъ. Однако, это второе допущеніе автора не является еще большимъ уклоненіемъ отъ возможностей дѣйствительной жизни; оно беретъ только себѣ въ помощь случайность, играющую, несомнѣнно, большую роль въ человѣческихъ судьбахъ. Къ тому же эта случайность получаетъ глубокій смыслъ, такъ какъ и тутъ повторяется роковая судьба: попадаешь какъ разъ на то, отъ чего хотѣлъ спастись бѣгствомъ.
Гораздо фантастичнѣе, и совершенно произвольнымъ со стороны автора кажется первое допущеніе, которое влечетъ за собой дальнѣйшія событія: большое сходство молодой дѣвушки съ скульптурой. А между тѣмъ холодное разсужденіе скорѣе могло бы ограничиться только сходствомъ въ положеніи ноги при шагѣ. Поневолѣ появляется желаніе дать свободу полету собственной фантазіи, чтобъ согласовать это съ дѣйствительностью. Имя Бертгангъ могло бы указывать на то, что женщины этого семейства отличались уже въ старыя времена особенно красивой походкой, и нѣмецкіе Бертганги связаны наслѣдственной преемственностью съ той римлянкой, которая побудила художника увѣковѣчить въ камнѣ особенность ея походки. А такъ какъ различныя варіаціи человѣческихъ внѣшностей не совершенно независимы другъ отъ друга и въ нашей средѣ, дѣйствительно, часто встрѣчаются античные типы, похожіе на образцы изъ древнихъ коллекцій, то не было бы абсолютно невозможнымъ, чтобъ современная Бертгангъ была до мелочей внѣшностью похожа на свою прародительницу. Разумнѣй подобнаго рода спекуляцій было бы освѣдомиться у самаго автора о тѣхъ источникахъ, изъ которыхъ онъ почерпнулъ эту часть своего творчества; тогда представилась бы опять возможность объяснить извѣстной закономѣрностью то, что казалось намъ произволомъ. Но такъ какъ намъ недоступны источники психологіи автора, то мы оставляемъ за нимъ неограниченное право создавать правдоподобное развитіе, исходя изъ невѣроятнаго предположенія, — право, которымъ воспользовался, напримѣръ, Шекспиръ въ своемъ „Королѣ Лирѣ“.
За исключеніемъ этого, повторяемъ мы, авторъ представилъ намъ вполнѣ правильный психіатрическій этюдъ, на которомъ мы можемъ подвергнуть пробѣ наше пониманіе психологіи; передъ нами исторія болѣзни и излеченія, какъ будто предназначенная для описанія и выясненія нѣкоторыхъ основныхъ ученій врачебной психологіи. Довольно странно, что это суждено было сдѣлать поэту. Что, если будучи спрошеннымъ, онъ станетъ отрицать это намѣреніе? Вѣдь такъ легко сравнивать и подтасовывать; но вкладываемъ-ли мы сами, въ прекрасный поэтическій разсказъ какой то таинственный смыслъ, совершенно чуждый автору. Возможно! Позже мы еще вернемся къ этому. Пока же мы сами старались уберечь себя отъ такого тенденціознаго толкованія тѣмъ, что передавали содержаніе разсказа почти дословно, беря у автора какъ содержаніе, такъ и комментаріи къ нему. Тотъ, кто сравнитъ точный текстъ Gradiv’ы съ нашимъ переложеніемъ ея, долженъ будетъ это подтвердить.
Очень возможно, что мы оказываемъ плохую услугу нашему поэту въ глазахъ большинства, называя его произведеніе психіатрическимъ этюдомъ. Не дѣло писателя касаться психіатріи — такъ говорятъ многіе — пусть онъ предоставитъ врачамъ описывать состояніе больной души. Но въ дѣйствительности, ни одинъ настоящій поэтъ не соблюдалъ этого завѣта. Описаніе психической жизни людей — его настоящая сфера; поэты во всѣ времена шли впереди науки, но. исключая и научной психологіи. А граница между нормальнымъ и такъ называемымъ болѣзненнымъ психическимъ состояніемъ, съ одной стороны — такъ условна, съ другой — такъ трудно уловима, что каждый изъ насъ вѣроятно не разъ переходитъ ее въ теченіе дня. Съ другой стороны и психіатрія поступила бы неправильно, еслибы ограничивалась изученіемъ только тѣхъ тяжелыхъ и мрачныхъ заболѣваній, которыя происходятъ отъ серьезныхъ поврежденій психическаго аппарата. Болѣе легкія и излечимыя отклоненія отъ здороваго состоянія, которыя мы въ настоящее время но можемъ прослѣдить далѣе, чѣмъ до извѣстнаго нарушенія равновѣсія психическихъ силъ, для нея не менѣе интересны. Даже больше того, только благодаря послѣднимъ она можетъ понять какъ здоровье, такъ и проявленія тяжелой болѣзни. Поэтому поэтъ не можетъ не столкнуться съ психіатромъ, а психіатръ съ поэтомъ и поэтическая разработка психіатрической темы можетъ, ничего но теряя въ красотѣ, быть вполнѣ правильной.
Это поэтическое изображеніе исторіи болѣзни и излеченія, дѣйствительно, вполнѣ правильно и вѣрно. Теперь, окончивъ изложеніе содержанія разсказа и удовлетворивъ наше любопытство, мы лучше сможемъ охватить и понять все развитіе его и постараемся воспроизвести его въ техническихъ выраженіяхъ нашей науки; при этомъ насъ не должно пугать то, что намъ снова придется повторять уже сказанное.
Авторъ называетъ достаточно часто состояніе Норберта Ганольда бредомъ и мы не имѣемъ никакого основанія отказаться отъ этого названія. Можно указать двѣ главныхъ характерныхъ черты бредовыхъ явленій, при помощи которыхъ они хотя и не описываются исчерпывающе, но могутъ быть отличены отъ другихъ нарушеній психической жизни. Во-первыхъ, бредъ принадлежитъ къ той группѣ болѣзненныхъ состояній, которыя не имѣютъ непосредственнаго вліянія на физическое состояніе, а выражаются только психическими явленіями; во-вторыхъ онъ отличается тѣмъ, что при немъ продукты „фантазіи“ являются главнымъ господствующимъ началомъ, т. е. принимаются на вѣру и вліяютъ на дѣйствія и поступки. Вспомнимъ только поѣздку въ Помпею, предпринятую для того, чтобы отыскать въ пеплѣ особенный отпечатокъ ноги Gradiv’ы; въ ней мы имѣемъ прекрасный примѣръ дѣйствія, совершеннаго подъ вліяніемъ бреда. Психіатръ, возможно, причислилъ-бы состояніе Норберта Ганольда къ большой группѣ Paranoia — (бредовое помѣшательство) и назвалъ бы его „фетишистской эротоманіей“, потому что влюбленность героя въ каменное изображеніе привлекла бы больше всего его вниманіе; кромѣ того, интересъ молодого археолога къ ногамъ и положенію ногъ женской фигуры могло показаться подозрительнымъ въ отношеніи фетишизма. Между тѣмъ, всѣ эти названія и подраздѣленія различнаго рода бредовъ по ихъ содержанію нѣсколько сомнительны и безполезны[1].
Строгій психіатръ назвалъ бы дегенератомъ нашего героя, создавшаго бредъ свой на почвѣ такого страннаго пристрастія, и сталъ бы доискиваться той наслѣдственности, которая неминуемо привела его къ такому состоянію. Такъ далеко писатель не слѣдуетъ за психіатромъ; и вполнѣ нравъ. Онъ хочетъ насъ сблизить со своимъ героемъ, дать намъ возможность сочувствовать ему, переживать съ нимъ; діагнозъ-же: дегенератъ, — независимо отъ того, насколько онъ оправдывается или не оправдывается наукой, — тотчасъ же отдаляетъ отъ насъ молодого археолога; потому что мы, читатели, являемся нормальными людьми и мѣриломъ средняго человѣка. Наслѣдственныя и конституціональныя причины этого состоянія также мало безпокоятъ писателя; но зато онъ углубляется въ субъективное душевное состояніе и настроеніе, которое можетъ породить такой бредъ.
Въ одномъ, очень важномъ, отношеніи Норбертъ Ганольдъ отличается отъ обыкновенныхъ людей. У него отсутствуетъ интересъ къ живой женщинѣ: наука, которой онъ служитъ, отняла у него этотъ интересъ и направила его на женщинъ изъ камня и бронзы. Этого не слѣдуетъ считать безразличной особенностью; въ этомъ скорѣе всего главная причина всего разсказаннаго; поэтому и случается однажды, что одно изъ такихъ каменныхъ изображеній въ такой степени овладѣваетъ интересомъ молодого ученаго, въ какой это обыкновенно способна сдѣлать только живая женщина, — и такимъ образомъ бредъ готовъ. Затѣмъ передъ нашими глазами развертывается картина того, какъ, благодаря счастливму обстоятельству, этотъ бредъ излечивается и интересъ переносится съ камня снова, обратно на живую женщину. Авторъ не даетъ намъ возможности прослѣдить, благодаря какому вліянію нашъ герой отворачивается отъ женщинъ; онъ указываетъ только, что поведеніе героя не объясняется врожденными особенностями, что ему скорѣе не чужды потребности фантастическаго — добавимъ эротическаго — характера. Изъ дальнѣйшаго мы узнаемъ. что въ дѣтскомъ возрастѣ онъ ничѣмъ не отличался отъ другихъ дѣтей; онъ былъ въ большой дружбѣ съ маленькой дѣвочкой, съ которой былъ неразлученъ, дѣлилъ съ ней свои завтраки, тузилъ ее и позволялъ ей таскать себя за волосы. Въ такой привязанности, въ такомъ смѣшеніи нѣжности съ агрессивностью выражается несозрѣвшая еще эротика дѣтскаго возраста, вліяніе которой проявляется лишь впослѣдствіи, въ зрѣломъ возрастѣ, но тогда за то съ тѣмъ большей силой; въ столь раннемъ же возрастѣ только врачи и писатели умѣютъ ее распознать. Нашъ писатель опредѣленно указываетъ, что и онъ думаетъ не иначе, такъ какъ при первомъ же удобномъ случаѣ, пробуждается въ его героѣ живѣйшій интересъ къ походкѣ женщинъ и къ постановкѣ ихъ ногъ при ходьбѣ, — что создаетъ ему и въ наукѣ и среди женщинъ его города дурную славу фетишиста. Для насъ ясно происхожденіе этого фетишизма изъ воспоминаній о подругѣ дѣтства. Эта дѣвушка, вѣроятно, уже въ дѣтствѣ отличалась особенно красивой походкой и почти отвѣснымъ положеніемъ ноги при шагѣ, и только благодаря изображенію такого же точно шага старинный барельефъ получаетъ такое большое значеніе для Норберта Ганольда. Впрочемъ, мы должны здѣсь замѣтить, что мнѣніе нашего писателя о происхожденіи замѣчательнаго явленія фетишизма вполнѣ совпадаетъ со взглядами науки. Со времени А. Бинэ мы, дѣйствительно, пытаемся объяснить фетишизмъ, какъ слѣдствіе эротическихъ впечатленій полученныхъ въ дѣтствѣ.
Состояніе продолжительнаго безразличія къ женщинѣ создаетъ субъективную склонность, какъ мы говоримъ, предрасположеніе къ созданію бредовой идеи. Развитіе психическаго разстройства начинается съ того момента, когда какое-то случайное впечатлѣніе будитъ забытыя дѣтскія переживанія, имѣющія хотя бы малѣйшій эротическій оттѣнокъ. Впрочемъ, слово „будить“ — не вполнѣ вѣрное обозначеніе, если принять во вниманіе дальнѣйшее. Теперь мы должны передать точными научными терминами психологіи вѣрныя изображенія писателя. Норбертъ Ганольдъ не вспоминаетъ при взглядѣ на барельефъ, что такое положеніе ноги онъ видѣлъ уже у своей подруги дѣтства; онъ вообще ничего не вспоминаетъ; А тѣмъ не менѣе сила того впечатлѣнія, которое производитъ на него барельефъ, зависитъ отъ впечатлѣній, полученныхъ въ дѣтствѣ. Такимъ образомъ воспоминаніе дѣтства оживаетъ, дѣлается активнымъ, начинаетъ проявляться, но не доходитъ до сознанія, остается „безсознательнымъ“, какъ мы говоримъ, прибѣгая къ термину, ставшему необходимымъ теперь въ психопатологіи. Это „безсознательное“ мы но желали бы видѣть предметомъ споровъ между философами и натурфилософами, споровъ, часто имѣющихъ лишь этимологическое значеніе. Для психическихъ процессовъ, которые проявляются активно и въ то же время не доходятъ до сознанія переживающаго ихъ лица, мы не имѣемъ лучшаго названія чѣмъ „безсознательное“ и ничего другого мы не подразумѣваемъ подъ этимъ словомъ. Если нѣкоторыг мыслители оспариваютъ существованіе такого „безсознательнаго“, считая его безсмыслицей, то это, полагаемъ мы, потому, что они никогда не изучали соотвѣтствующихъ психическихъ феноменовъ. Они находятся подъ вліяніемъ общепринятаго взгляда, что всякое интенсивное и активное психическое переживаніе должно непремѣнно быть сознательно; и они должны еще поучиться тому, что хорошо извѣстно нашему поэту: что существуютъ такіе психическіе процессы, которые, несмотря на свою интенсивность и активное проявленіе, все же не достигаютъ сознанія.
Мы уже какъ то раньше говорили, что воспоминанія о дѣтской дружбѣ съ Зоей находились у Норберта Ганольда въ состояніи „вытѣсненія“: теперь же мы назвали ихъ „безсознательными“ воспоминаніями. Тутъ мы должны остановить наше вниманіе на соотношеніи этихъ двухъ понятій, которыя кажутся какъ-бы тождественными по смыслу. Это не трудно объяснить. „Безсознательное“ — понятіе болѣе широкое, „вытѣсненное“ — болѣе узкое. Все, что „вытѣснено“.становится „безсознательнымъ“, но не по поводу каждаго „безсознательнаго“ можно сказать, что оно „вытѣсненное“. Если бы при взглядѣ на барельефъ Ганольдъ вспомнилъ о походкѣ своей Зои, то безсознательное прежде воспоминаніе сдѣлалось бы у него одновременно и активнымъ и сознательнымъ, и это доказывало бы, что раньше оно не было вытѣсненнымъ. „Безсознательное“ — это чисто описательный, съ извѣстной точки зрѣнія, неопредѣленный, статическій терминъ; „вытѣсненное“ же — динамическое выраженіе, которое принимаетъ во вниманіе взаимодѣйствіе душевныхъ силъ. Оно свидѣтельствуетъ о томъ, что въ душѣ существуетъ стремленіе ко всевозможнымъ психическимъ проявленіямъ, въ томъ числѣ и къ проявленію въ сознаніи, но что также имѣется и противодѣйствіе, сопротивленіе части этихъ проявленій, въ томъ числѣ и проявленію въ сознаніи. Признакомъ „вытѣсненнаго“ остается то, что оно, несмотря на свою интенсивность, не можетъ проникнуть въ сознаніе. Въ случаѣ съ Норбертомъ Ганольдомъ рѣчь идетъ такимъ образомъ, съ момента появленія барельефа, о вытѣсненномъ безсознательномъ, короче — о вытѣсненномъ.
Вытѣсненными являются у Норберта Ганольда воспоминанія о дѣтскомъ общеніи съ дѣвочкой, обладающей красивой походкой — но въ этомъ фактѣ еще не заключается полный разборъ всей психологической ситуаціи. Мы остаемся на поверхности вопроса до тѣхъ поръ, пока будемъ говорить только о представленіяхъ и воспоминаніяхъ. Единственно цѣнными въ психической жизни являются чувствованія: всѣ психическія силы получаютъ значеніе только благодаря своей способности будить чувства. Представленія вытѣсняются „только“ потому, что они связаны съ чувствами, которыя не должны проявиться: правильнѣй было-бы сказать, что вытѣсненія относятся къ чувствамъ, но мы въ состояніи ихъ уловить только въ связи съ опредѣленными представленіями. Вытѣснены у Ганольда его эротическія чувства и такъ какъ эти чувства не имѣютъ и никогда не имѣли другого объекта, кромѣ, еще въ дѣтствѣ, Зои Бертгангъ, то и воспоминанія о ней были забыты. Античный барельефъ будитъ въ немъ дремлющія эротическія чувства и воспоминанія начинаютъ пробуждаться въ душѣ его. Изъ-за существующаго въ Ганольдѣ сопротивленія эротикѣ эти воспоминанія могутъ проявляться только, какъ безсознательныя. Все, что въ немъ происходитъ въ дальнѣйшемъ, представляетъ борьбу между могуществомъ эротики съ вытѣсняющими ее силами; проявленіе этой борьбы и есть бредъ Ганольда.
Нашъ писатель не далъ объясненія, откуда берется вытѣсненіе чувства любви у его героя; занятія наукой — только средство, которымъ вытѣсненіе воспользовалось. Врачъ долженъ былъ-бы доискиваться болѣе глубокихъ причинъ, быть можетъ, и не найдя ихъ первоисточника въ данномъ случаѣ. По, какъ мы съ удивленіемъ уже отмѣтили, авторъ подробно изобразилъ, какъ именно одно изъ средствъ, служившихъ для вытѣсненія эротики содѣйствовало ея пробужденію. Вполнѣ правильно то, что именно античное произведеніе, каменное изображеніе женщины, выводитъ молодого археолога изъ того психическаго состоянія, въ которомъ онъ находился, сторонясь любви, и заставляетъ его уплатить жизни долга», комъ мы обременены отъ рожденія.
Первыми проявленіями процесса, возбужденнаго въ Ганольдѣ барельефомъ, становятся фантазіи, которыя вращаются вокругъ изображенной на этомъ барельефѣ особы. Модель кажется ему чѣмъ-то «современнымъ» въ лучшемъ смыслѣ слова: словно, художникъ схватилъ «изъ жизни» идущую по улицѣ дѣвушку. Этой античной дѣвушкѣ онъ даетъ имя «Gradiva», производя его, подобно эпитету идущаго на бой бога войны — «Mars Gradivus». Все съ большей опредѣленностью рисуетъ онъ себѣ ея личность. Она, должно быть, дочь почтеннаго человѣка, вѣроятно патриція, который имѣетъ какое либо отношеніе къ богослуженію въ храмѣ; въ чертахъ ея лица, кажется ему, видно ея греческое происхожденіе; въ концѣ концовъ, его тянетъ перенести ее подальше отъ сутолоки большого города въ болѣе тихую Помпею, гдѣ онъ мысленно представляетъ себѣ ее идущей по гранитнымъ плитамъ, служащимъ для перехода съ одной стороны улицы на другую. Эти проявленія фантазіи являются въ достаточной степени произвольными и безобидными и не внушаютъ никакого подозрѣнія. Даже и тогда, когда отъ нихъ исходитъ импульсъ къ дѣйствію, когда молодой археологъ, для рѣшенія задачи бываетъ ли такая и постановка ногъ при шагѣ въ дѣйствительности — начинаетъ ть наблюденія надъ походкой своихъ современницъ, женщинъ и дѣвушекъ, онъ объясняетъ свои поступки извѣстнымъ ему научнымъ мотивомъ; будто весь его интересъ каменному изображенію вытекаетъ изъ его научныхъ занятій археологіей. Идущія по улицѣ женщины и дѣвушки, сдѣлавшіяся объектомъ его наблюденій, даютъ другое, грубое прозаическое толкованіе его занятіямъ и мы должны признать, что онѣ правы. Для насъ несомнѣнно то, что Ганольдъ такъ же мало знаетъ мотивы своихъ изслѣдованій, какъ и происхожденіе своихъ фантазій о Gradiv'ѣ. Послѣднія, какъ это мы позже узнаемъ, являются отголосками воспоминаній о возлюбленной его юности, отголосками этихъ воспоминаній, преобразованіями и искаженіями ихъ послѣ того, какъ имъ не удалось достигнуть сознанія въ неизмѣненномъ видѣ. Эстетическое сужденіе о томъ, что въ каменномъ изображеніи есть что-то «современное», является вмѣсто несомнѣнно извѣстнаго ему факта, что такую походку имѣетъ знакомая ему, идущая по улицѣ современная дѣвушка; подъ впечатлѣніемъ, что это «взято изъ жизни», и подъ вліяніемъ фантазіи о греческомъ происхожденіи Gradiv’ы, скрывается воспоминаніе о ея имени Зоя, которое по-гречески значитъ «жизнь»; имя же Gradiva, какъ намъ сообщаетъ въ концѣ излѣченный отъ своего бреда, Ганольдъ въ сущности — удачный переводъ ея фамиліи Бертгангъ, которая значитъ: «блестяще и великолѣпно ступающая»; догадки по поводу отца имѣютъ источникомъ извѣстный ему фактъ, что Зоя Бертгангъ — дочь извѣстнаго университетскаго профессора, что, пожалуй, соотвѣтствуетъ жреческому сану въ древности. И, наконецъ, его фантазія не потому переноситъ Gradiv`у въ Помпею, «что ея тихій, покойный видъ, казалось, того требовалъ», но оттого, что въ его наукѣ нельзя найти лучшей аналогіи для того замѣчательнаго состоянія, въ которомъ онъ, при помощи какихъ то неясныхъ чаяній, улавливаетъ воспоминанія о своей дѣтской дружбѣ. А разъ онъ замѣнилъ собственное дѣтство классическимъ прошлымъ исторіи, то погребеніе Помпеи — исчезновеніе, при которомъ прошлое вполнѣ сохраняется — обнаруживаетъ удивительное сходство съ вытѣсненіемъ, извѣстнымъ ему при помощи такъ назыв. эндопсихическаго познаванія. Онъ прибѣгаетъ при этомъ къ той же символикѣ, которою писатель заставляетъ воспользоваться молодую дѣвушку въ концѣ разсказа.
«Я сказала себѣ: хоть что нибудь интересное я ужъ откопаю въ Помпеѣ. Но право я… я не надѣялась на находку, которую я сдѣлала». — Въ концѣ молодая дѣвушка отвѣчаетъ на пожеланіе поѣздки высказанное «ея до извѣстной степени засыпаннымъ и опять открытымъ другомъ дѣтства».
Такимъ образомъ мы находимъ, что уже первыя проявленія бредовой фантазіи Ганольда и его поступки детерминированы двоякимъ образомъ, имѣютъ два различныхъ источника. Одинъ тотъ, который сознаетъ самъ Ганольдъ. другой — открывается намъ при изслѣдованіи его психическихъ переживаній. Одинъ источникъ извѣстенъ Ганольду, другой — ему совершенно неизвѣстенъ. Одинъ вращается цѣликомъ въ кругу археологическихъ понятій, другимъ же являются зашевелившіяся въ душѣ его вытѣсненныя воспоминанія дѣтства и связанныя съ ними чувственныя стремленія. Первый какъ бы поверхностенъ и покрываетъ второй, какъ бы притаившійся за нимъ. Можно было бы сказать, что научная мотивировка служитъ какъ бы предлогомъ для безсознательныхъ эротическихъ влеченій, а его наука всецѣло готова къ услугамъ бреда. Не надо, однако, забывать, что мотивировка безсознательнаго можетъ быть вполнѣ удовлетворяетъ и сознательные научные мотивы Ганольда. Симптомы бреда — фантазіи, какъ и поступки — являются результатомъ компромисса между обоими душевными теченіями, а при всякомъ компромиссѣ принимаются въ разсчетъ требованія обѣихъ сторонъ: каждая изъ нихъ должна была отказаться отъ части того, къ чему стремилась. Тамъ, гдѣ произошелъ компромиссъ была, значитъ, и борьба — въ данномъ случаѣ предполагаемый нами конфликтъ между подавленной эротикой и вытѣснявшими ее силами. При образованіи бреда эта борьба, собственно, никогда непрекращается. Натискъ со стороны безсознательнаго и сопротивленіе ему возобновляются послѣ каждаго проявленія компромисса, который. такъ сказать, никогда не приводитъ къ удовлетворительному концу. Это знаетъ также и нашъ писатель, и потому, въ этой стадіи нарушенія психики своего героя, онъ отдаетъ его во власть чувству неудовлетворенности и страннаго безпокойства, чувству, являющемуся признакомъ и залогомъ дальнѣйшаго развитія болѣзни.
Эти значительныя особенности двойного детерминированія фантазіи и намѣреній: оправданіе сознательными соображеніями такихъ поступковъ, въ мотивировкѣ которыхъ наибольшее участіе принимало вытѣсненное, встрѣтятся въ дальнѣйшемъ ходѣ разсказа часто и въ болѣе ясной формѣ. И вполнѣ основательно, ибо авторъ уловилъ и изобразилъ никогда не отсутствующую, чрезвычайно характерную черту болѣзненныхъ психическихъ процессовъ.
Бредъ Норберта Ганольда развивается благодаря сновидѣнію, не вызванному никакимъ новымъ событіемъ и, повидимому, порожденному исключительно его раздираемой конфликтомъ душой. Но не будемъ спѣшить съ изслѣдованіемъ, оправдываетъ ли поэтъ и при образованіи сновидѣній наши ожиданія въ смыслѣ глубокаго пониманія психологіи ихъ. Спросимъ себя раньше, что говоритъ научная психіатрія по поводу предположеній писателя о происхожденіи бреда и какъ относится она къ роли вытѣсненія и безсознательнаго, къ. душевному конфликту и къ образованію компромисса. Короче говоря, можетъ ли устоять поэтическое изображеніе генезиса бреда передъ судомъ науки?
И тутъ мы должны дать, быть можетъ, неожиданный отвѣтъ, что въ дѣйствительности, къ сожалѣнію, положеніе обратное. Наука не выдерживаетъ критики въ сравненіи съ творчествомъ поэта. Между наслѣдственно-конституціональнымъ предрасположеніемъ и готовыми продуктами бреда, наука оставляетъ зіяющую пустоту, которую мы находимъ заполненной у писателя. Наука еще не подозрѣваетъ значенія вытѣсненія, не признаетъ необходимости безсознательнаго для объясненія міра психопатологическихъ явленій; она не ищетъ причины бреда въ душевномъ конфликтѣ и не видитъ въ симптомахъ его результатовъ компромисса. Въ такомъ случаѣ писатель стоитъ одиноко противъ всей науки? Нѣтъ, этоне такъ, если авторъ настоящей книги имѣетъ право отнести и свои работы къ области науки. Потому что онъ, вотъ ужъ много лѣтъ, защищаетъ, оставаясь до послѣдняго времени довольно одинокимъ[2] — всѣ эти воззрѣнія, подтвержденіе которыхъ онъ, въ данномъ трудѣ, открылъ и въ Gradiv'ѣ W. Jensen’а и изложилъ ихъ научнымъ языкомъ. Онъ указалъ, главнымъ образомъ, для состояній, извѣстныхъ подъ именемъ истеріи и навязчивыхъ представленій, что индивидуальными условіями нарушенія психической жизни являются подавленіе нѣкоторыхъ жизненныхъ инстинктовъ и вытѣсненіе представленій, которыми эти инстинкты выражаются въ сознаніи, и этотъ же взглядъ повторилъ потомъ по отношенію къ нѣкоторымъ формамъ бреда[3]. Только ли инстинкты, являющіеся компонентами полового чувства, могутъ при подавленіи имѣть такія послѣдствія или же это могутъ инстинкты и другого рода — эта задача должна быть безразлична для анализа «Gradiv’ы», такъ какъ въ выбранномъ писателемъ случаѣ говорится опредѣленно только о подавленіи эротическихъ чувствъ. Авторъ этой книги доказалъ свой взглядъ на психическій конфликтъ и образованіе симптомовъ болѣзни посредствомъ компромисса между двумя борющимися другъ съ другомъ душевными теченіями — наблюденіями надъ больными, леченіемъ ихъ такимъ же образомъ, какъ онъ это указалъ по отношенію къ созданному писателемъ Норберту Ганольду[4]. Объясненіе проявленій неврозныхъ, спеціально истерическихъ заболѣваній вліяніемъ безсознательныхъ мыслей, сдѣлано было еще до автора настоящей книги ученикомъ великаго Шарко — П. Жанэ и, вмѣстѣ съ авторомъ этой книги. Іосифомъ Брейеромъ въ Вѣнѣ.
Когда послѣ 1893 г. авторъ этой книги углубился въ изученіе происхожденія душевныхъ заболѣваній, ему и въ голову не приходила мысль — искать у писателей подтвержденій своихъ выводовъ. Поэтому велико было его удивленіе, когда онъ увидѣлъ, что въ изданной въ 1903 году «Gradiv'ѣ» поэтъ построилъ свое произведеніе на тѣхъ основахъ, которыя онъ, авторъ, считалъ новыми результатами своихъ врачебныхъ наблюденій. Откуда у поэта могло быть такое же пониманіе душевныхъ заболѣваній, какъ у врача или, покрайней мѣрѣ, какимъ образомъ случилось, что поэтъ поступалъ такъ, какъ будто зналъ ихъ?
Бредъ Норберта Ганольда, какъ мы уже сказали., получаетъ дальнѣйшее развитіе, благодаря сновидѣнію, видѣнному имъ во время его поисковъ на улицахъ своего города такой походки, какая была у Gradiv’ы. Содержаніе этого сна мы легко можемъ воспроизвести вкратцѣ. Норбертъ находится въ Помпеѣ въ день гибели несчастнаго города, переживаетъ всѣ ужасы, не подвергаясь самъ опасности, видитъ тамъ идущую Gradiv’у и сразу считаетъ вполнѣ естественнымъ, что она — помпеянка, живетъ въ своемъ родномъ городѣ и «чего онъ даже и не предполагалъ — въ одно время съ нимъ». Его охватываетъ страхъ за нее, онъ зоветъ ее, въ отвѣтъ на что она слегка оборачиваетъ къ нему свое лицо. Но она идетъ дальше, не обративъ на него вниманія, ложится на ступени храма Аполлона и дождь изъ пепла засыпаетъ ее послѣ того, какъ лицо ея блѣднѣетъ, какъ бы превращается въ мраморъ, становясь совершенно похожимъ на каменное изваяніе. При пробужденіи своемъ, Ганольдъ неправильно принимаетъ доходящій до его ушей шумъ большого города за крики о помощи отчаявшихся помпеянъ и ревъ бушующаго моря. Чувство, что приснившееся — случилось съ нимъ въ дѣйствительности, долго еще по пробужденіи не покидаетъ его, и убѣжденіе, что Gradiva жила въ Помпеѣ и умерла въ тотъ несчастный день, остается послѣ этого сновидѣнія, въ видѣ прибавленія къ его бреду.
Не такъ легко будетъ намъ объяснить, что хотѣлъ выразить поэтъ этимъ сновидѣніемъ и что заставило его связать съ нимъ развитіе бреда. Усердные изслѣдователи сновидѣній собрали достаточно примѣровъ того, какъ душевныя заболѣванія развиваются послѣ сновидѣній и вытекаютъ изъ нихъ[5], и изъ біографій выдающихся людей извѣстно, что побужденія къ важнымъ поступкамъ и рѣшеніямъ вызваны были у нихъ сновидѣніями. Но наше пониманіе мало выигрываетъ отъ этихъ аналогій: поэтому остановимся на вымышленномъ писателемъ случаѣ съ археологомъ Норбертомъ Ганольдомъ. Съ какой стороны нужно подойти къ этому сновидѣнію, чтобъ поставить его въ общую связь съ ходомъ дѣйствія, чтобъ сновидѣніе это не осталось безполезнымъ украшеніемъ изложенія?
Я могу себѣ представить, что въ этомъ мѣстѣ какой нибудь читатель воскликнетъ: сновидѣніе это легко объяснить. Обыкновенный «страшный сонъ», вызванный шумомъ большого города; шумъ этотъ и былъ принятъ занятымъ своей помпеянкой археологомъ за гибель Помпеи! При общепринятомъ пренебрежительномъ отношеніи къ сновидѣніямъ обычно ограничиваютъ требованія объясненій этого явленія тѣмъ, что находятъ для части приснившагося какое нибудь внѣшнее, тождественное съ нимъ, раздраженіе. Этимъ внѣшнимъ раздраженіемъ, вызвавшимъ сновидѣніе, могъ быть шумъ, разбудившій спящаго; этимъ былъ бы исчерпанъ весь интересъ къ данному сновидѣнію. Еслибъ только мы имѣли какое нибудь основаніе допустить, что большой городъ быль въ это утро шумнѣе, чѣмъ всегда; еслибы, напримѣръ, писатель сообщилъ намъ, что, вопреки обыкновенію, Ганольдъ проспалъ эту ночь при открытомъ окнѣ! Жаль, что писатель не далъ себѣ труда сдѣлать это! И еслибъ «страшный сонъ» былъ чѣмъ-то такимъ простымъ! Нѣтъ, такъ легко вопросъ не исчерпывается. Связь съ внѣшнимъ раздраженіемъ не представляетъ ничего существеннаго для образованія сновидѣній. Спящій можетъ не замѣтить такого внѣшняго раздраженія; онъ можетъ, не видя сновидѣнія, проснуться; онъ можетъ вплести это раздраженіе въ свое сновидѣніе, какъ это и случилось здѣсь, если изъ какихъ либо другихъ побужденій это ему нужно; вѣдь существуетъ, много сновъ, въ содержаніи которыхъ не сказывается вліянія какого-нибудь раздраженія на чувствительность спящаго. Нѣтъ, попробуемъ еще другимъ путемъ поискать объясненія.
Можетъ быть начнемъ съ той части сновидѣнія, которая застряла въ сознаніи Ганольда по пробужденіи. До того времени онъ только воображалъ, что Gradiva — помпеянка. Теперь же эта фантазія становится для него достовѣрнымъ фактомъ и къ нему присоединяется еще увѣренность, что Gradiva была засыпана въ Помпеѣ въ 79 году[6]. Чувство тоски сопровождаетъ это развитіе бреда — словно отголосокъ ужаснаго сновидѣнія. Эта новая скорбь о Gradiv'ѣ кажется намъ странной; вѣдь еслибъ даже Gradiva спаслась въ 79 году отъ гибели, то все же она была бы мертвой уже много столѣтій; или же такими доводами безцѣльно убѣждать Ганольда, или самаго писателя? Также и этотъ путь, кажется, не ведетъ къ разъясненію. Все же, мы хотимъ отмѣтить, что этотъ новый придатокъ къ бреду Ганольда. оставшійся въ сновидѣніяхъ, сопровождается очень грустнымъ и тоскливымъ чувствомъ. Въ остальномъ, наша безпомощность не уменьшилась. Это сновидѣніе не разъясняется само собой: мы должны рѣшиться позаимствовать кое что изъ «Traumdeutung», труда, принадлежащаго автору этой книги, и примѣнить нѣкоторыя изъ указанныхъ тамъ правилъ, для разъясненія этого сна.
Одно изъ имѣющихся тамъ правилъ гласитъ: сновидѣніе не всегда имѣетъ связь съ дѣятельностью, имѣвшею мѣсто въ день передъ сновидѣніемъ. Писатель хотѣлъ показать, что онъ слѣдовалъ этому правилу, связавъ сновидѣніе непосредственно съ изслѣдованіями Ганольда походки женщинъ. Эти изслѣдованія означаютъ ничто иное, какъ поиски Graidiv’ы, которую онъ хочетъ узнать по ея характерной походкѣ. Сонъ, такимъ образомъ, долженъ былъ бы заключать указаніе на то, гдѣ можно было-бы найти Gradiv’у. И это указаніе онъ дѣйствительно содержитъ, показывая ее въ Помпеѣ. Но это не то новое, чего мы ищемъ.
Другое правило говоритъ: если послѣ сновидѣнія, необычно долго остается вѣра въ дѣйствительность созданныхъ имъ образовъ, до того сильная, что нельзя отдѣлаться отъ впечатлѣнія этого сна, то эта вѣра — не ошибка мышленія, обусловленная яркостью приснившихся образовъ, а самостоятельный психическій актъ, относящійся къ содержанію сна; это — увѣренность, въ томъ, что кое-что дѣйствительно такъ, какъ это видѣлось во снѣ, и, довѣряя этому чувству увѣренности, поступаютъ правильно. Если мы будемъ придерживаться этихъ двухъ правилъ, то должны будемъ заключить, въ сновидѣніи имѣется указаніе на мѣсто пребыванія Gradiv’ы, соотвѣтствующее дѣйствительности. Мы знаемъ сновидѣніе Ганольда; можно-ли примѣненіемъ къ нему обоихъ правилъ найти въ немъ какой нибудь разумный смыслъ?
Да. Этотъ смыслъ только особеннымъ образомъ замаскированъ, такъ что его нельзя тотчасъ же обнаружить. Ганольдъ узнаетъ во снѣ, что та, которую онъ ищетъ, живетъ въ одномъ городѣ и въ одно время съ нимъ. Это вѣрно относительно Зои Бертгангъ; но только въ сновидѣніи фигурируетъ не нѣмецкій университетскій городъ, а Помпея, и время — не современность, а 79 годъ нашей эры. Это искаженіе посредствомъ «смѣщенія» (Verschiebung): не Gradiv’а перенесена въ настоящее время, а Ганольдъ — въ прошлое; но самое существенное и новое, а именно, — что Ганольдъ раздѣлялъ съ той, которую искалъ время и мѣсто жительства, тѣмъ не менѣе сказано, Откуда же взялось это маскированіе съ цѣлью ввести въ заблужденіе какъ насъ, такъ и самого Ганольда, относительно настоящаго смысла сновидѣнія? Теперь мы уже имѣемъ въ рукахъ средство, чтобъ отвѣтить удовлетворительно на этотъ вопросъ.
Вспомнимъ обо всемъ томъ, что мы слыхали по поводу природы и происхожденія фантазій — этихъ предшественницъ бреда. Мы уже знаемъ, что онѣ являются замѣной и слѣдствіемъ вытѣсненныхъ воспоминаній, которымъ «сопротивленіе» не даетъ возможности дойти до сознанія, но которыя все-же доходятъ до сознанія, обходя, посредствомъ видоизмѣненій и искаженій, цензуру сопротивленія. Послѣ такого компромисса, эти запретныя воспоминанія превращаются въ такія фантазіи, которыя неправильно понимаются сознательной личностью, т. е. понимаются ею въ смыслѣ господствующаго въ сознаніи психическаго теченія. Теперь можно представить себѣ, что сновидѣнія представляютъ собой, такъ сказать, физіологическіе бредовые образы, что они являются компромиссомъ борьбы между вытѣсненнымъ и господствующимъ, борьбы, которая, вѣроятно, бываетъ въ теченіе дня у всякаго психически совершенно здороваго человѣка. Тогда дѣлается понятнымъ, что на сновидѣніе надо смотрѣть, какъ на нѣчто искаженное, за которымъ надо искать нѣчто другое, не искаженное, но въ извѣстномъ смыслѣ предосудительное, подобно тому, какъ въ фантазіяхъ Ганольда нужно видѣть вытѣсненныя воспоминанія. Сознавая эту противоположность, можно ее выразить такимъ образомъ: до, что спящій помнитъ при своемъ пробужденіи. То есть то, что онъ видѣлъ во снѣ слѣдуетъ назвать явнымъ содержаніемъ сновидѣнія, а то, что составляетъ суть сновидѣнія до искаженія цензурой — скрытыми мыслями сновидѣнія. Истолковать сновидѣніе — значитъ замѣстить явное содержаніе сна скрытыми мыслями, составляющими его, устранить тѣ искаженія этихъ мыслей, которыя сдѣланы цензурой подъ вліяніемъ сопротивленія? Если мы примѣнимъ эти соображенія къ занимающему насъ сновидѣнію, то найдемъ, что скрытыя мысли сна могли говорить только о слѣдующемъ: обладающая красивой походкой дѣвушка, которую ты ищешь, дѣйствительно, живетъ съ тобой. въ одномъ городѣ. Но въ такой формѣ мысль эта не могла стать сознательной; ей мѣшала фантазія, создавшаяся уже раньше вслѣдствіе компромисса, что Gradiva помпеянка. Если при такихъ условіяхъ истинный фактъ, что Норбертъ и Gradiva живутъ въ одномъ мѣстѣ и въ одно! время, долженъ былъ быть установленъ, то ничего другого не оставалось, какъ допустить именно такое искаженіе: ты живешь въ Помпеѣ, въ одно время съ Gradiv’ой. Это и есть мысль, воплощенная явнымъ содержаніемъ сновидѣнія, представленная имъ какъ переживаніе настоящаго времени.
Сновидѣніе рѣдко бываетъ воплощеніемъ, такъ сказать, инсценировкой какой-нибудь одной мысли; гораздо чаще оно является изображеніемъ цѣлаго ряда мыслей, цѣлаго сплетенія идей. Въ сновидѣніи Ганольда можно указать еще на одну составную часть его содержанія, искаженіе которой легко можно устранить, и узнать скрытую мысль, которую оно замѣстило въ сознаніи. Это та часть сновидѣнія, на которую также можно распространить чувство увѣренности въ реальности его, которымъ сопровождается сонъ. Во снѣ шагающая Gradiva превращается въ каменное изваяніе. Это — ничто иное, какъ остроумное и поэтическое изображеніе дѣйствительнаго хода вещей: Ганольдъ дѣйствительно перенесъ свой интересъ съ живой личности на каменное изваяніе; возлюбленная превратилась для него въ каменный барельефъ. Скрытыя мысли сновидѣній, которыя должны остаться безсознательными, хотятъ снова обратить этотъ образъ въ живую; они говорятъ ему въ связи съ предыдущимъ приблизительно такъ: ты интересуешься только потому барельефомъ Gradiv’ы, что онъ напоминаетъ тебѣ о дѣйствительной, здѣсь живущей Зоѣ. Но еслибъ онъ могъ сознательно воспріять и понять это, то наступилъ бы конецъ бреду.
Лежитъ-ли на насъ обязанность замѣнить такимъ образомъ каждую отдѣльную часть явнаго содержанія сновидѣнія безсознательными мыслями? Строго говоря — да; при истолкованіи какого-нибудь дѣйствительно приснившагося сна, мы не могли бы снять съ себя этой обязанности. Но тогда лицо, видѣвшее сонъ должно было бы самымъ подробнымъ образомъ давать намъ объясненія по поводу сна. Вполнѣ понятно, что по отношенію къ образу, созданному поэтомъ, мы не можемъ выполнить этихъ требованій; но не слѣдуетъ уіускать изъ виду, что мы не подвергли еще толкованію главное содержаніе этого сна.
Сновидѣніе Ганольда сопровождалось чувствомъ страха. Содержаніе его способно внушить страхъ; и, дѣйствительно, Ганольдъ почувствовалъ страхъ и тоскливое чувство осталось у него послѣ сна. А это совсѣмъ неудобно для нашей попытки дать толкованіе сновидѣнію и мы снова вынуждены сдѣлать большія заимствованія изъ ученія о «Traumdeutung». Это послѣднее предупреждаетъ насъ, что не слѣдуетъ приписывать страхъ, испытываемый во снѣ, содержанію сновиденія, что не надо смотрѣть на явное содержаніе сновидѣнія, какъ на явленіе реальной жизни. Ученіе это обращаетъ наше вниманіе на то, что иногда мы видимъ во снѣ ужаснѣйшія вещи, не испытывая при этомъ абсолютно никакого страха. Въ дѣйствительности положеніе вещей тутъ совсѣмъ иное; его не такъ-то легко разгадать, но можно, несомнѣнно, доказать. Страхъ въ страшномъ сновидѣніи соотвѣтствуетъ, какъ всякій нервный страхъ, сексуальному аффекту, любовіюму чувству и произошелъ онъ благодаря процессу вытѣсненія то любовнаго чувства[7].
Итакъ при толкованіи сновидѣній нужно замѣнить страхъ — сексуальнымъ возбужденіемъ. Такого происхожденія страхъ имѣетъ — не всегда, но часто — особое вліяніе на содержаніе сновидѣній, содѣйствуя выбору и появленію въ нихъ кихъ представленій, которыя вполнѣ соотвѣтствуютъ аффекту страха, и, хоть и неправильно, объясняютъ сознанію этотъ аффектъ. Какъ ужъ было сказано, это ни въ коемъ случаѣ не обязательный законъ, такъ какъ существуетъ достаточное количество сновидѣній, сопровождаемыхъ чувствомъ страха, между тѣмъ въ содержаніи ихъ нѣтъ ничего страшнаго, и съ другой стороны, встрѣчаются сновидѣнія, въ которыхъ ощущаемый страхъ нельзя сознательно объяснить себѣ.
Я знаю, что это объясненіе страха, испытываемаго во снѣ, звучитъ странно и легко внушаетъ недовѣріе; но я могу только посовѣтовать поскорѣе освоиться съ такимъ объясненіемъ страха. Впрочемъ, было бы очень любопытно, еслибы сновидѣніе Норберта Ганольда подтвердило такой взглядъ на страхъ и даже стало благодаря ему понятнымъ. Мы бы сказали тогда, что въ спящемъ зашевелилась ночью любовная тоска, что она послужила сильнымъ толчкомъ къ тому, чтобы воспоминанія о возлюбленной воскресли въ его сознаніи и чтобъ такимъ образомъ онъ былъ избавленъ отъ бреда; но, что эта тоска и желанія были опять отвергнуты, превратились поэтому въ страхъ и съ своей стороны, внесли въ сновидѣніе страшныя картины изъ школьныхъ воспоминаній. Такимъ образомъ, настоящее безсознательное содержаніе сна — любовная тоска по когда-то знакомой Зоѣ — перевоплощается въ явномъ содержаніи его въ гибель Помпеи и потерю Gradiv’ы.
Я думаю, что до сихъ поръ, все звучитъ какъ нѣчто очень возможное. Но если эротическія желанія составляютъ неискаженное содержаніе этого сновидѣнія, то можно было бы съ полнымъ правомъ требовать, чтобы замѣтные остатки такихъ желаній удалось открыть хоть гдѣ-нибудь въ скрытомъ видѣ въ какой-нибудь части искаженнаго сновидѣнія. Возможно, что удастся и это при помощи указанія изъ дальнѣйшаго хода разсказа. При первой встрѣчѣ съ мнимой Gradiv’ой, Ганольдъ вспоминаетъ объ этомъ сновидѣніи и обращается къ видѣнію съ просьбой снова лечь такъ, какъ онъ это раньше видѣлъ[8]. Въ отвѣтъ на это молодая дѣвушка, оскорбленная, встаетъ и оставляетъ своего страннаго собесѣдника, въ бредовыхъ рѣчахъ котораго она уловила неприличное эротическое желаніе. Мнѣ кажется, что мы можемъ согласиться съ тѣмъ, какъ поняла эту просьбу Gradiv’а; большей опредѣленности въ изображеніи эротическихъ желаній не всегда можно требовать и отъ дѣйствительнаго сновидѣнія.
Такимъ образомъ примѣненіе нѣкоторыхъ правилъ „Traumdeutung“ къ первому сновидѣнію Ганольда помогло намъ понять этотъ сонъ въ главныхъ чертахъ и ввести его въ общую связь со всѣмъ разсказомъ. Слѣдуетъ ли однако изъ этого, что сонъ этотъ созданъ писателемъ съ соблюденіемъ этихъ правилъ? Можно было бы только поставить еще вопросъ — зачѣмъ писатель вообще вводитъ въ разсказъ сновидѣніе, для дальнѣйшаго развитія бреда. Я думаю теперь что это очень умно придумано и опять таки вполнѣ соотвѣтствуетъ дѣйствительности. Мы уже слыхали, что въ дѣйствительныхъ случаяхъ заболѣваній появленію бреда часто предшествуетъ сновидѣніе, и послѣ нашего разъясненія сущности сновидѣній, мы не должны находить въ этомъ новой загадки. Сновидѣнія и бреды происходятъ изъ одного и того же источника — отъ вытѣсненнаго; сновидѣніе — это, такъ сказать, физіологическій бредъ нормальнаго человѣка. Прежде, чѣмъ вытѣсненное дѣлается достаточно сильнымъ для того, чтобъ превратиться въ бредъ въ состояніи бодрствованія, оно можетъ успѣшно проявиться при болѣе благопріятныхъ условіяхъ во время сна въ видѣ сновидѣнія, оставляющаго на долго сильное впечатлѣніе. Во время сна, съ пониженіемъ душевной дѣятельности вообще, наступаетъ также и уменьшеніе силы противодѣйствія, которое оказывали вытѣсненному преобладающія въ душѣ психическія силы. Это уменьшеніе сопротивленія и является условіемъ, дающимъ возможность сновидѣнію образоваться. Поэтому-то сновидѣніе и есть для насъ лучшій путь для ознакомленія съ безсознательной душевной жизнью. Но обыкновенно, съ возстановленіемъ психическаго состоянія бодрствованія, сновидѣніе улетучивается и завоеванное безсознательнымъ мѣсто въ сознаніи вновь освобождается.