Этим понятием о психологии достаточно обозначая главную ее задачу, мы по необходимости поставляем ее в материальном отношении между двумя весьма грозными опасностями. Тут с первого взгляда представляется вопрос: велика ли сумма фактов самопознания, с которыми должна иметь дело наша наука? Если их у нас меньше, чем сколькими проявляется начало нравственной жизни человека, то, сводя их способами науки в одно целое, мы этому началу припишем природу неполную, усеченную, уродливую; а когда теми же способами введем в него больше, чем сколько в нем замечается действительно, — в его природе допущено будет нечто ей чуждое, обезображивающее ее излишествами, наростами. История психологии представляет множество примеров, что философы впадали либо в ту, либо в другую крайность, и наука у них приходила от того к явно ложным результатам. Так, например, эмпиризм Локка отвергал в душе бытие врожденных идей и вследствие того должен был отвергнуть действительность внутреннего законодательства, направляющего стремления человека к истине и добру; рационализм Канта не хотел, чтобы нравственная наша деятельность ограничивалась движениями чувства, — и начало деятельности превратилось у него в отвлеченный эгоистический ум, водящийся только холодным сознанием долга. Идеализм Декарта не взял во внимание проявляющихся в душе побуждений жизни животной, — и тело у него сделалось просто механизмом, живущим особою жизнью. Все эти и подобные этим заблуждения в области психологии происходили от недостатка фактов самопознания, или, — что еще вернее, — от намеренного умолчания о них в угодность известной идее и вопреки ясному свидетельству внутреннего опыта. Не менее нелепых мнений вошло в психологию и от того, что факты самопознания, доступные только внутреннему опыту, философы думали выводить и объяснять из явлений, усматриваемых опытом внешним, и таким образом приписывали душе природу, ей не свойственную. Так, материализм, безусловно веруя в одно свидетельство чувственного усмотрения, полагает в смысле непререкаемой аксиомы, что все существующее есть материя, и, подводя под эту общую посылку существо души, заключает, что и душа материальна. Такой именно силлогизм развивается в теориях Демокрита, Эпикура, Лукреция, Гельвеция, Гольбаха, Ламетри, Бруссе и многих других.
В наше время материалистическому учению о душе покровительствует особенно необыкновенный упадок религиозного чувства в образованном классе народа, сильное развитие эгоизма в гражданских отношениях, довольно распространившаяся система действий на основании своекорыстных расчетов, неудержимое направление общества к роскоши и чувственным удовольствиям. И всем этим стремлениям материализм старается придать вид законности, злоупотребляя замечательными ныне успехами естественных наук, через произвольное приложение их исследований к той области человеческой жизни, которая этими исследованиями никаким образом объяснена быть не может. Чтобы избегнуть обеих этих, равно гибельных крайностей, мы должны найти какое-нибудь несомненное водительство в самом, так сказать, преддверии того храма, в который теперь вступаем, и следовать ему со всею точностью, не увлекаясь ни предзанятою идеею, ни духом школы. Такое водительство, способное в одно и то же время как представить нам полную сумму фактов внутреннего опыта, так и устранить явления, теснящиеся в нашу науку из области опыта внешнего, есть сознание.
Что такое сознание? Откуда оно в человеке? В какой связи оно с человеческою природою? Какие условия большего или меньшего его развития? — Эти вопросы, при самом вступлении в науку, основательно решены быть не могут, если наука тотчас, с первого шага, не должна вступать на свое поприще в венке языческого оракула, провещавающего как бы ее tripode. Притом решение их теперь и не нужно. Кому придет на мысль расспрашивать придверника о его происхождении, знакомствах, отношениях, образе жизни и проч., когда требуется только, чтобы он отворил дверь и доложил хозяину? Или станем ли мы исследовать, где, кем и из какого материала отлита свеча, когда при ее свете нужно только войти в темную комнату? Сознание в природе человеческого духа есть факт, свидетельствующий о самом себе через самого себя; оно есть единственная непосредственность или единственное непосредственное явление, для познания которого не требуется ничто другое, кроме его самого, тогда как само оно безусловно требуется для познания всего другого. Сознание есть свет, рассеивающий таинственный мрак, которым облечено нравственное существо человека, — светильник, при котором видно все, что в нем есть, и без которого все погребено было бы во тьме безотчетных животных ощущений. Этот-то светильник берем мы в руководство с совершенною уверенностью, что при его свете с одной стороны обнажатся перед нами все факты внутреннего опыта, с другой — отделится и устранится все чуждое нравственной нашей жизни и пришлое извне — из мира внешнего. Поэтому на сознание мы смотрим как на начало психологии, и смысл этого начала определяем самым его назначением — озарять факты познающей, желающей и чувствующей нашей природы. В основании нашей науки должно лежать непосредственно известное и аподиктически верное положение, что явления, относящиеся к существу нашего духа, сознаются как добытые внутренним опытом, и наоборот, — все явления, входящие в сознание как факты внутреннего опыта, относятся к существу нашего духа. Отсюда само собою явствует, что сознание как начало психологии ни формально, ни реально, потому что оно, во-первых, не определяет формы наших познаний о душе, т. е. не показывает, каким образом факты внутреннего опыта должны быть взаимно соединяемы, чтобы составили одно гармоническое целое; во-вторых, оно само по себе и из себя не дает материи для нашей науки, то есть из понятия о сознании как о свете, озаряющем все, чем проявляется душа, нельзя вывесть того, чем может и должна она проявляться. Сознание в формальном и реальном отношении есть начало не доказательное, а только указательное: озаряя тайники человеческого духа, оно этим самым как бы указывает в них на готовые уже явления и предшествует внутреннему опыту в его наблюдениях, чтобы он не упустил из виду ни одного факта в существе, им исследуемом, и мог верно определить значение каждого из них. Поэтому сознание не берет на себя ответственности в ошибках психолога, допускаемых при формальном или материальном построении науки: напротив, психолог грешит перед своим сознанием, если не обращает внимания на то, что сознает, или привносит в свою науку то, чего сознание ему не указывает.
Впрочем психология, полагая в основание своего развития сознание, вправе и со своей стороны требовать от него некоторых условий. Оно как начало, указывающее на факты внутреннего опыта, пока его природа еще не известна, представляется нам, конечно, началом абсолютным, но эту абсолютность можно оставить за ним до времени только в смысле качества, под которым принадлежит оно всем людям и потому имеет характер всеобщности. Таковым ли найдем мы его, если будем рассматривать со стороны ясности его указаний? Все, что ясно, одинаково зависит от начала светящего, но не все светящее сообщает одинаковую ясность предмету освещаемому. Поэтому уместен вопрос: в одной ли и той же степени у всех людей озаряются сознанием факты внутреннего опыта? Очевидно, что здесь спрашивается уже не о качестве, а о количестве сознания; и ответ не труден: сознание в количественном отношении не только не абсолютно в человеческой природе вообще, но до крайности изменчиво от разных причин даже в одном и том же человеке; а представление этих причин предполагает возможность пропедевтики сознания, или таких практических и теоретических, положительных и отрицательных мер, при посредстве которых свет его получает больше напряженности и яснее озаряет факты внутреннего опыта. Поэтому психология, повторяем, вправе требовать, чтобы сознание было в достаточной степени развито и, получив навык обращаться к внутренней стороне человеческой жизни, осязательно указывало, что в ней есть и чего нет. Это условие для нашей науки тем важнее и необходимее, что при выполнении его она надеется расширить горизонт своего зрения; ибо как скоро факты внутреннего опыта будут озаряемы сознанием с надлежащею ясностью, — психологический анализ получит возможность раскрыть их до таких подробностей, что найдет в них достаточное основание для заключения даже к тому, что непосредственно не подлежит сознанию и скрывается либо в недоступной глубине человеческого духа, либо в неразгаданных законах органической жизни. Посредством таких заключений психология придет во внутреннюю связь с одной стороны с философиею религии, а с другой — с физиологиею человеческого организма и составит среднее звено в ряду наук, раскрывающих двухстороннюю нашу природу.