Итак, психология стоит теперь на точке сознания фактов внутреннего опыта и своими заключениями, если найдутся достаточные для них основания, готова проникнуть в смежные с сознанием пределы несознаваемого. Ограничив таким образом ее сферу мысленною перифериею, которой многие точки, впрочем, теряются в содержании соприкосновенных с нею наук, мы можем, при свете сознания, сделать по крайней мере опыт обозрения тех многоразличных материалов, которые должны быть разработаны и исследованы ею. Но при одном, даже самом беглом взгляде на факты внутреннего опыта, озаряемые сознанием, мысль теряется и исчезает в необозримом их множестве. Возьмем психическую жизнь хоть одного человека, от первых проблесков его сознания до последних предсмертных проявлений его ума, воли и сердца. Какая это необъятная история мыслей, желаний и чувствований! Они каждый день льются потоком, возбуждаются одни другими, будто волны волнами, и исчезают одни в других, будто звуки в гармонии. Между тем все это жило, дало плод, было сознано и увековечено сознанием; все это вошло в смысл нравственного развития человека и, ложась чертами в психической его жизни, требует себе места в ее истории. Но кто начертал такую автобиографию? Кто когда-нибудь в состоянии был следовать мыслью за полетом собственных мыслей, мелькавших быстрее молнии, за движениями сердца, опережавшими быстроту света, за стремлениями воли, перегонявшими время? Между тем эти летучие мысли, видоизменяясь, перерабатываясь, воспроизводясь и различным образом соединяясь и разделяясь, мало-помалу организовались в понятия и приходили к значению умственного взгляда на вещи; эти сердечные движения, различно ограничиваясь бесчисленными впечатлениями и входя в соотношение с ними то чувственною, то духовною стороною, будто ток магнитной силы, — то отрицательным, то положительным полюсом, незаметно устанавливались в эстетическую тему жизни; эти свободные стремления, чтобы не потеряться во множестве предметов, сосредоточиваясь в более тесной сфере избрания, нечувствительно приближались к одному направлению и получали устойчивость в значении нравственного характера. Да и тут все, добываемое временем из микроскопических, так сказать, проявлений ума, воли и сердца, каким подвергается еще переработкам от наплыва новых мыслей, желаний и чувствований, от непрестанно вертящегося колеса обстоятельств, которыми вызывается в область опыта то, что прежде не было испытываемо, и от большего или меньшего развития способностей в разных возрастах человека! Сколько раз в жизни переиначим мы свои понятия, перестроим свои взгляды, переменим свои убеждения, переделаем свой характер, перестановим свои цели! Как же психологу уследить за всеми этими переменами, исчерпать всю эту бездну явлений внутреннего опыта только в самом себе и — мало того исчерпать — еще поставить их в связь и зависимость, чтобы дать себе полный и самый подробный отчет в жизни и деятельности одной собственной своей души? Между тем вокруг его — на всем пространстве земного шара, до тысячи миллионов таких же разумно-свободных существ, с тем же сознанием, с теми же опытами самонаблюдения, с тем же бессилием самопознания, но с тем же правом видеть и узнать себя в науке. И в этой тысяче миллионов сколько таких людей, в которых явления внутренней жизни, если не качественно, то количественно, Moiyr быть до того высоки или низки, что степени нравственного стояния их психолог и вообразить не в силах! И однако ж европеец и новозеландец, парижанин и юкагир, английский лорд и бомбейский райя — равно предметы психологии. Есть статистика жизни народной, описывающая ее быт в пределах внешнего опыта: можно читать цифры, определяющие народонаселение страны, гражданские, военные, хозяйственные и педагогические средства ее силы и благоденствия. Но кто написал и в состоянии написать статистику нравственную, которая бы во всех слоях государства проследила движение мысли и чувства и показала его в определенных итогах? А сколько перемыслило, перечувствовало, переиспытало человечество в продолжение пережитых им тысячелетий! Бесчисленные племена, живя частною и общественною жизнью, переходили из поколения в поколение, и факты внутреннего опыта, возбуждавшиеся в каждом неделимом, завещали истории как доказательство, что они составлялись также из людей, и что эти неделимые были отнюдь не безразличными звеньями в непрерывной цепи развивавшегося человечества. Между тем, что принесла нам история из длинного ряда веков протекших? — Принесла несколько капель из целого океана мыслей, чувствований и желаний, поколику те капли, вытесненные борьбою сокровенных начал нравственной жизни, вырывались наружу и становились достоянием опыта внешнего. Этим-то скудным наследием прошедшего обязаны мы истории, а внутренняя, собственно психическая жизнь исторического мира, сокровенная пружина внешних его явлений, остается для нас большею частью предметом темных догадок и произвольных предположений.
Итак задача психологии даже и в тех пределах, которыми предмет ее очерчивается частью со стороны недоступной глубины человеческого духа, частью со стороны неразгаданных законов органической жизни, оказывается задачею необъятною, или таким вопросом, за полное решение которого не ручается ни внутренний опыт, ни сознание. Поэтому психолог, обобщаясь теперь по-своему предмету с нравственным бытом всего современного человечества, которого представителем однако ж он, по-видимому, быть не может, и с историческою жизнью всех минувших его поколений, которая большею частью исчезла для него в бездне прошедшего, должен ограничить свой предмет так, чтобы самое это ограничение давало ему право рассуждать о разумно-свободной душе вообще и ручалось за то, что психологические его исследования имеют значение общечеловеческое. Такое ограничение, сколь ни трудным представляется оно с первого взгляда, может быть сделано через достаточное различение только двух понятий: материи и формы фактов внутреннего опыта. Материю явлений, которыми обнаруживается внутренняя человеческая жизнь, составляет все то, что существенно входит в нравственную ее природу, никогда от нее не отделяется и характеризует ее так, что без этого характеристического содержания она отнюдь не была бы тем, что есть, — нравственною человеческою природою. К такому ее содержанию необходимо относится и свойственная ей способность принимать многоразличные формы, — оразноображиваться до бесконечности. По материальным чертам внутренней своей жизни и по своей способности различным образом формовать их, человек везде и всегда — одинаков. С этой стороны миллионы разумно-свободных существ, населявших искони и ныне населяющих земной шар, суть не более, как воспроизведение того же самого существа, так что каждый в себе самом, будто в зеркале, может сознавать все человечество. Но не так надобно думать о формальности психических явлений. Форма нравственной жизни есть взаимное соотношение фактов внутреннего опыта. Человек может свои мысли, желания и чувствования поставлять в ту или другую связь, давать им то или другое направление, наклонять их к той или другой цели: отсюда проистекает многоразличие понятий, стремлений, ощущений, то приятных и утешительных, то скорбных и безотрадных; отсюда человечество дробится на бесконечное множество неделимых, одно на другое не похожих, но все это проходит, изменяется и, указывая на различные состояния человека, нисколько не показывает, что такое человек сам в себе, в существенных свойствах своей природы; все это, напротив, само должно и может оцениваться непосредственно только материею фактов внутреннего опыта. Имея в виду такое различие между материальными и формальными явлениями нравственной жизни человека, мы ограничиваем предмет своей науки лишь первыми из них и через это не только не отнимаем у ней ничего из ее содержания, но еще даем ей важнейшее значение в отношении к оценке современной и исторической деятельности человечества, ибо не формы жизни должны давать психологии материю ее исследований, а наоборот — материя психологических исследований должна обозначать, в каких формах надлежит развиваться жизни; подобно тому, как не рынок должен указывать, что нужно человеку, а наоборот — соображение потребностей человека должно показать, чему следует быть на рынке. Итак, предметом предначертываемого нами учения о душе должна быть душа в существенных и основных явлениях ее природы, которые материально общи всем людям и разнятся в неделимых только формою, то есть образом, отношением и направлением своего развития, которыми, поколику понимаются они в значении материальных дарований, один человек не отличается от другого, и которые доступны внутреннему опыту каждого неделимого, сколько позволяет ему это большая или меньшая напряженность его сознания. Но, ограничив таким образом предмет своей науки, психолог все еще не может с уверенностью сказать, что он владеет чистым ее содержанием. У кого есть искусство внутренне созерцать самого себя, тот, по словам одного германского философа, конечно, открывает в себе как бы новые страны, недознанные миры, где все, что для человека ценно, может быть его приобретением. И такое самосозерцание удобно во всяком положении, во всякое время; это — единственное занятие, при котором не требуются ни книга, ни помощь других. Но при этом надобно опасаться, как бы психология, относительно к своему предмету, не встретила себе врага в самом психологе, как бы, то есть, вместо действительного богатства материальных фактов внутреннего опыта, общих всем людям, не открыл он в себе каких-нибудь частных ограничений, нажитых только собственною его природою, и, владея этим сокровищем сам, не стал предполагать его в других, не почел достоянием общечеловеческим. Внутренняя жизнь психолога, равно как жизнь каждого человека, может различным образом видоизменяться и, под влиянием внешних условий своего развития, проявлять существенные свои силы в различных формах, которые, смотря по ограничивающим ее условиям, могут быть сообразны с нею и несообразны, естественны и неестественны. Отсюда и самое чистое, по-видимому, создание его ума — идея науки, известным образом ограничиваясь, может принимать оттенки подлежательных убеждений и выступать в мир опыта расцвеченною, наряженною согласно со вкусом и личными требованиями ее развивателя. Это так называемое vitium subreptionis, позволяющее себе выдавать подлежательные мнения за предлежательные истины, бывает как бы эпидемическою язвою почти всех научных взглядов и систематических построений, в которых неизменно раскрывается какая-нибудь одна господствующая идея. Поэтому психолог, чем последовательнее и отчетливее хочет вести свою науку, тем более должен стараться, чтобы к его предмету не примешивалось ничто подлежательное, — частное и случайное. Входя при свете сознания в область внутреннего опыта, он обязан и в себе самом строго различать существенное содержание нравственной своей жизни от ограничивающих его форм и, оставляя последние, рассматривать только первое. Пусть эти формальные выражения фактов самопознания были бы и верны, — они, поставленные и на заднем плане, от того не потеряют своего достоинства; наука взыщет их, как скоро коренные явления человеческого духа потребуют соответственных себе очертаний. Чистая истина постигается только чистым зрением; через предрасположения, или какие-нибудь предзанятые начала, которыми нравственное око бывает вооружаемо, будто призматическими стеклами, она во всей своей чистоте не усматривается; эти своеобразности психолог должен оставить за порогом ее святилища и вступить в него без задних мыслей, с простосердечием и прямодушием дитяти.
Приняв такие ограничения, предмет психологии бесспорно весь озаряется сознанием, весь делается доступным внутреннему опыту и вместе с тем весь имеет значение общечеловеческое. Но, рассматривая его в этом объеме, психология была бы наукою о душе все еще в смысле самом обширном и замыкала бы в себе многие другие науки, которые, по своим началам, хотя и могут быть почитаемы психологическими, по отдельности своего развития однако ж давно уже получили место в ряду учений самостоятельных. Если предположим, что существенные факты внутреннего опыта суть не иное что, как силы души, то, естественно, согласимся, что эти силы, принадлежа душе, в то же время должны обнаруживаться деятельностью; а если они действуют, то в душе необходимо быть законам, по которым производится их деятельность. Если предположим далее, что эти действующие силы, поколику действующие, сделались предметом особого исследования, которое поставило себе целью раскрыть законы их деятельности и по существу этих законов определить формы ее, то, конечно, допустим, что сколько было бы замечено таких сил, столько могло бы быть развито особых психологических наук, рассматривающих законы и формы деятельности нравственной человеческой природы. Этим действительно путем развиты и обособлены науки — логика как учение о законах и формах мышления; ифика как учение о законах и формах желания; эстетика как учение о законах и формах чувствования[1]. Все эти науки таковы, что, с одной стороны, по обособленности своего развития не хотят оставаться в пределах психологии и составлять с нею одно органическое целое, а с другой — по имманентному содержанию их начал в живом организме учения о душе, не могут совершенно и отделиться от него. В таком случае психология как основа этих разветвлений психологической энциклопедии должна, не изгоняя их всецело из своей области (что было бы болезненно и для ней самой, и для них), снова ограничить предмет своих исследований так, чтобы он не смешивался с предметами наук, от ней происшедших и развивающихся в той же среде внутреннего опыта, озаряемого сознанием. Это последнее необходимое ограничение предмета психологии может быть сделано через подведение его опять под две еще высшие категории: бытие и деятельность. Все явления нравственной нашей жизни, при одинаковой их существенности и общности, сознаются либо как нечто имеющееся в душе, либо как нечто, делающееся в ней. Человеческая природа, конечно, не заключает в себе ничего, что имелось бы в ней, не действуя, или действовало, не имеясь; однако ж между этими фактами сознания есть причинная связь и замечается только односторонняя зависимость: все действующее в душе потому действует, что имеется, но все имеющееся в душе не потому имеется, что действует. Следовательно, один и тот же факт внутреннего опыта может быть рассматриваем особо как имеющееся, и опять особо как действующее. Притом, мы сказали выше, что к материальным фактам внутренней нашей природы относится также и способность ее принимать многоразличные формы. Эта способность во всяком случае условливается положенными в душе законами, которые, управляя деятельностью ее сил, в то же время принадлежат ей как бытие. Таким образом, законодательство нашего духа служит как бы гранью, отделяющею то, что в нем есть, от того, что в нем делается, или точкою перехода от бытия к деятельности. Законами предполагаются силы, — это область бытия; деятельностью же предполагаются законы, — это область форм, которыми обнаруживается бытие. Рассматривание сил нравственной нашей жизни, поколику они являются в сознании просто как бытие или факты внутреннего опыта, и определение гармонического соотношения их в человеческом духе, — вот что в теснейшем смысле должно быть предметом психологии; а рассматривание форм деятельности психических сил, каковы они должны быть сами по себе и во взаимном своем отношении, по требованию внутреннего нашего законодательства — есть дело упомянутых выше наук мышления, чувствования и желания. Ограниченная таким образом в своем предмете психология, по всей справедливости, относится к разряду наук реальных, потому что занимается исключительно исследованием самого бытия, или того, что действительно есть в душе. Напротив, науки мышления, чувствования и желания обыкновенно называются формальными, потому что предмет их ограничивается единственно наблюдением того, как все, находящееся в душе, живет и действует.