Въ дальнѣйшемъ развитіи разсказа находится еще одно сновидѣніе, истолкованіе котораго и введеніе въ общую связь душевныхъ переживаній Ганольда, кажется намъ еще болѣе заманчивымъ. Но мы мало выиграемъ, если, оставивъ въ сторонѣ описанія писателя, поспѣшимъ взяться за это второе сновидѣніе, такъ какъ тотъ, кто хочетъ истолковать чье-нибудь сновидѣніе, долженъ постараться какъ можно подробнѣе! познакомиться съ внутренними и внѣшними переживаніями того, кому сонъ спился. Поэтому лучше всего было бы придерживаться и въ дальнѣйшемъ нити разсказа и снабжать его нашими примѣчаніями.
Новая бредовая идея о смерти Gradiv’ы во время гибели Помпеи въ 79 году — не единственное слѣдствіе вліянія проанализированнаго нами перваго сновидѣнія. Непосредственно вслѣдъ за нимъ Ганольдъ рѣшается на поѣздку въ Италію, которая его приводитъ въ Помпею. Но до этого съ нимъ случается еще нѣчто другое. Выглядывая изъ окна, онъ замѣтилъ на улицѣ фигуру, движеніями и походкой какъ бы похл жую на его Gradiv’у: онъ спѣшитъ за пей. несмотря на свой неполный туалетъ, но не догоняетъ ея, такъ какъ шутки и насмѣшки прохожихъ заставляютъ его вернуться назадъ. Когда онъ возвращается въ свою комнату, пѣніе канарейки въ клѣткѣ на окнѣ противоположнаго дома вызываетъ въ немъ такое состояніе духа, словно-бъ и онъ рвался изъ тюрьмы на волю. И въ результатѣ — весенняя поѣздка такъ же скоро рѣшена, какъ и приведена въ исполненіе.
Писатель особенно ярко освѣтилъ эту поѣздку Ганольда и далъ ему самому отчасти возможность уяснить себѣ свои душевныя переживанія. Вполнѣ понятно, что Ганольдъ выставилъ научный предлогъ для своей поѣздки; но предлогъ этотъ недостаточно удовлетворителенъ. Онъ, въ сущности, знаетъ, что побужденіе къ поѣздкѣ исходило изъ какого-то необъяснимаго чувства. Странное безпокойство вселяетъ въ него недовольство всѣмъ тѣмъ, что онъ встрѣчаетъ, и гонитъ его изъ Рима въ Неаполь, а оттуда въ Помпею; и нигдѣ, даже въ этомъ послѣднемъ мѣстѣ, онъ не можетъ справиться со своимъ настроеніемъ. Глупость путешествующихъ новобрачныхъ сердитъ его, онъ возмущается дерзостью мухъ, наполняющихъ гостиницы Помпеи. Но, въ концѣ концовъ, онъ не обманываетъ себя въ томъ, „что его недовольство происходитъ не только вслѣдствіе окружающей его обстановки, но имѣетъ отчасти свои причины и въ немъ самомъ“. Онъ считаетъ себя взвинченнымъ, чувствуетъ, „что недоволенъ потому, что ему чего-то недостаетъ и не можетъ понять — чего именно. И это недовольство онъ всюду приноситъ съ собою“. Въ такомъ настроеніи онъ возстаетъ и противъ своей владычицы — науки; когда въ первый разъ бродилъ онъ въ жаркій полдень по Помпеѣ „его не только покинула вся его ученость, по пропало даже всякое желаніе вновь обрѣсти ее, и онъ вспомнилъ о ней, словно о чемъ-то далекомъ, какъ о старой, засохшей, скучной теткѣ, самомъ мертвомъ существѣ на свѣтѣ“.
Во время этого безотраднаго и смутнаго состоянія духа, Норбертъ Ганольдъ разрѣшаетъ одну изъ загадокъ, связанныхъ съ этой поѣздкой — когда впервые видитъ идущую по Помпеѣ Gradiv’у. „Впервые достигаетъ его сознанія еще другая мысль: очевидно, самъ не сознавая своего побужденія, онъ отправился въ Италію, прямо въ Помпею, не останавливаясь въ Римѣ и Неаполѣ, именно затѣмъ, чтобъ поискать здѣсь слѣдовъ Gradiv’bi, слѣдовъ въ буквальномъ смыслѣ слова, ибо при ея своеобразной походкѣ, она должна была оставить въ пеплѣ особый, отличный отъ всѣхъ, отпечатокъ пальцевъ ноги“.
Такъ какъ писатель употребилъ много старанія на описаніе этой поѣздки, то стоитъ и намъ не пожалѣть труда, чтобъ выяснить отношеніе этой поѣздки къ бреду Ганольда и мѣсто ея въ общемъ ходѣ событій. Поѣздка эта — предпріятіе, вытекающее изъ мотивовъ пока еще неизвѣстныхъ Ганольду. Лишь позже сознается онъ въ нихъ самому себѣ. Мотивы эти писатель прямо называетъ „безсознательными“. Это безусловно схвачено изъ жизни; не нужно вовсе быть въ состояніи бреда, чтобъ такъ посту пать. Это явленіе обычно даже у здоровыхъ: когда благодаря конфликту между нѣсколькими теченіями чувствъ создаются условія для такой спутанности, люди обманываются относительно истинныхъ мотивовъ своихъ поступковъ и только впослѣдствіи сознаютъ ихъ. Итакъ, поѣздка Ганольда съ самаго начала имѣла цѣлью служить бреду и должна была привести его въ Помпею, для дальнѣйшихъ поисковъ тамъ Gradiv’ы. Мы припоминаемъ, что до сновидѣнія и непосредственно послѣ него, Ганольдъ былъ совершенно поглощенъ этими поисками и что само сновидѣніе было лишь отвѣтомъ, заглушеннымъ его сознаніемъ, на вопросъ о мѣстопребываніи Gradiv’ы. Какая то сила, которой мы не знаемъ, не даетъ проникнуть въ сознаніе этому болѣзненному намѣренію, поэтому сознаніе мотивируетъ поѣздку недостаточными и все новыми предлогами. Другую загадку задаетъ намъ поэтъ, разсказывая, какъ о случайностяхъ, безъ всякой внутренней связи, о сновидѣніи, открытіи мнимой Gradiv’ы на улицѣ и рѣшеніи совершить поѣздку, — рѣшеніи, принятомъ подъ вліяніемъ пѣнія канарейки.
При помощи разъясненій, которыя мы находимъ позже въ рѣчахъ Зои Бертгангъ, эта неясная часть разсказа становится намъ понятной. Ганольдъ въ самомъ дѣлѣ видѣлъ изъ окна оригиналъ Gradiv’ы, — Зою Бертгангъ, которая ходила по улицѣ и которую онъ легко могъ-бы догнать. Сообщеніе сновидѣнія: она живетъ въ настоящее время, въ одномъ городѣ съ тобой — получило бы неопровержимое подтвержденіе, благодаря счастливой случайности и, передъ такимъ подтвержденіемъ, рушилось бы внутреннее сопротивленіе Ганольда. Канарейка же, пѣніе которой увлекло Ганольда въ даль, принадлежала Зоѣ и клѣтка птицы стояла на окнѣ дѣвушки, противъ дома Ганольда. У Ганольда, который, какъ видно изъ жалобы дѣвушки, обладалъ даромъ „отрицательныхъ галлюцинацій“, т. е. искусствомъ не видѣть и не замѣчать присутствующихъ лицъ, вѣроятно было съ самаго начала безсознательное знаніе того, что мы узнаемь изъ разсказа Зои лишь позже. Признаки близости Зои, ея появленіе на улицѣ и пѣніе ея птицы такъ близко отъ его окна усиливаютъ дѣйствіе сновидѣнія и въ этомъ, столь опасномъ для его сопротивленія эротикѣ состояніи, онъ обращается въ бѣгство. Поѣздка является слѣдствіемъ усиленія сопротивленія послѣ порыва любовнаго томленія во снѣ, бѣгствомъ отъ живой и присутствующей возлюбленной. Практически, она означаетъ побѣду вытѣсненія, которое въ этотъ разъ одержало верхъ въ видѣ бреда, между тѣмъ, какъ, при другомъ поступкѣ — наблюденіи надъ походкой дѣвушекъ и женщинъ — побѣдило эротическое чувство. Но всюду въ этомъ колебаніи, въ этой душевной борьбѣ сохранена компромиссная природа результатовъ этой борьбы: и поѣздка въ Помпею, имѣвшая цѣлью отдалить Ганольда отъ Зои, приводитъ его, по крайней мѣрѣ, къ замѣнѣ ея къ Gradiv'ѣ. Поѣздка, предпринятая на перекоръ скрытымъ мыслямъ сновидѣнія, совершается по указанію явнаго содержанія его — въ Помпею. Такъ снова побѣждаетъ бредъ, всякій разъ, когда эротика борется съ противоѣйствіемъ. Только эта точка зрѣнія на поѣздку Ганольда, какъ на бѣгство передъ проснувшимся въ немъ любовнымъ томленіемъ по близкой ему возлюбленной, гармонируетъ съ состояніемъ его духа во время пребыванія его въ Италіи. Подъ вліяніемъ отрицанія эротики является у него отвращеніе къ путешествующимъ новобрачнымъ. Небольшое сновидѣніе въ Albergo въ Римѣ, поводомъ для котораго послужило сосѣдство одной нѣмецкой влюбленной парочки, „Августа и Греты“, вечерній разговоръ которыхъ ему пришлось услышать сквозь тонкій простѣнокъ, бросаетъ дополнительный свѣтъ на эротическую тенденцію его перваго большого сновидѣнія. Новое сновидѣніе снова переноситъ его въ Помпою, гдѣ какъ разъ снова происходитъ изверженіе Везувія и такимъ образомъ создается связь съ сновидѣніемъ, вліяніе котораго не прошло и во время путешествія. Но между лицами подвергающимися опасности рисуетъ онъ не себя и Gradiv’у, а Аполлона бельведерскаго и капитолійскую Венеру, какъ бы для ироническаго возвеличенія пары находящейся по сосѣдству. Аполлонъ поднимаетъ на руки Венеру, уноситъ ее и укладываетъ на что то, стоящее въ темнотѣ, что кажется повозкой или колесницей, такъ какъ оттуда раздается „грохочущій звукъ“. Это сновидѣніе, для своего объясненія, не нуждается въ особенномъ искусствѣ.
Нашъ писатель, которому мы довѣряемъ въ томъ, что онъ не ввелъ безцѣльно и ненамѣренно ни одной черты въ свое описаніе, далъ намъ еще одно проявленіе охватившихъ Ганольда во время путешествія враждебныхъ сексуальности чувствъ. Во время его долгихъ скитаній по Помпеѣ, „странно было, что ему ни разу не вспомнился его недавній сонъ о томъ, какъ онъ присутствовалъ въ 79 году при разрушеніи Помпеи изверженіемъ Везувія“. Только при видѣ Gradiv’ы онъ сразу вспоминаетъ сновидѣніе и ему дѣлается яснымъ бредовой мотивъ его загадочнаго путешествія. Это забвеніе сновидѣнія, эта преграда, созданная вытѣсненіемъ, между сновидѣніемъ и душевнымъ состояніемъ во время всей поѣздки, показываетъ, что поѣздка вызвана не сновидѣніемъ, а возмущеніемъ противъ него, вліяніемъ душевной силы, не желающей ничего знать о таинственномъ смыслѣ сновидѣнія.
Но, съ другой стороны, Ганольдъ не радуется этой побѣдѣ надъ своей эротикой. Подавленное душевное движеніе остается достаточно сильнымъ, чтобъ отомстить за себя плохимъ самочувствіемъ и внутреннимъ стѣсненіемъ. Его тоска перешла въ безпокойство и неудовлетворенность, изъ-за которыхъ путешествіе кажется ему безсмысленнымъ; онъ не можетъ понять цѣли путешествія, предпринятаго подъ вліяніемъ бреда; испорчены его отношенія къ наукѣ, которая должна была бы возбудить въ этомъ мѣстѣ его интересъ. Такъ рисуетъ намъ писатель своего героя, послѣ его бѣгства отъ любви: въ состояніи какого-то кризиса, въ совершенно спутанномъ и разсѣянномъ состояніи, въ душевномъ разстройствѣ, какое бываетъ въ моментъ высшаго развитія болѣзненнаго смятенія души, когда ни одна изъ обѣихъ борющихся между собой душевныхъ силъ не настолько сильнѣе другой, чтобы разница между ними могла послужить основаніемъ для стойкаго душевнаго режима. Здѣсь приходитъ на помощь писатель, выводя въ этомъ мѣстѣ на сцену Gradiv’у, которая и принимается за излеченіе героя отъ бреда. Пользуясь своимъ могуществомъ направлять къ добру судьбы созданныхъ имъ людей, вопреки даже той силѣ необходимости, которой онъ заставляетъ ихъ подчиняться, писатель переноситъ дѣвушку, отъ которой Ганольдъ убѣжалъ въ Помпею, какъ разъ туда-же — и такимъ образомъ исправляетъ глупость, совершенную молодымъ человѣкомъ подъ вліяніемъ бреда — т. е. отъѣздъ его изъ мѣста жительства живой дѣвушки къ гробницѣ той, которая замѣнила ее въ его фантазіи.
Съ появленіемъ Зои Бертгангъ въ видѣ Gradiv’ы — моментъ высшаго напряженія въ разсказѣ — сразу совершается поворотъ и въ нашемъ интересѣ къ нему. Если до сихъ поръ мы присутствовали при развитіи бреда, то теперь мы должны стать свидѣтелями его излеченія. И мы можемъ спросить себя — сочинилъ ли писатель ходъ этого выздоровленія или же создалъ его, примѣняясь къ дѣйствительной, существующей возможности такого излеченія? На основаніе собственныхъ словъ Зои въ ея разговорѣ съ подругой, мы имѣемъ право приписать ей подобнаго рода „врачебныя“ намѣренія. Какъ же она принимается за это? Подавивши раздраженіе, вызванное предложеніемъ Ганольда улечься, какъ „тогда“, ко сну, она приходитъ въ полдень слѣдующаго дня на тоже мѣсто и выпытываетъ у Ганольда неизвѣстную ей тайну, которая недоставала ей для пониманія его поведенія въ предыдущій день. Она узнаетъ о его сновидѣніи, о барельефѣ Gradiv’ы, объ особенности изображенной на немъ походки, которою и она сама обладаетъ. Она входитъ въ роль оживающаго на короткій часъ призрака, роль которую, какъ она замѣтила, онъ ей въ бреду своемъ приписалъ; она указываетъ ему осторожно двусмысленными фразами новое положеніе, принимая отъ него могильный цвѣтокъ, принесенный имъ безъ сознательнаго намѣренія, и высказывая сожалѣніе о томъ, что онъ не далъ ей розъ.
Нашъ интересъ къ поведенію разсудительной и умной дѣвушки, которая рѣшила завоевать себѣ въ возлюбленномъ юношѣ мужа, понимая, что его любовь къ ней породила его бредъ, уступаетъ здѣсь мѣсто удивленію, которое этотъ бредъ въ насъ вызыветъ. Его послѣдній образъ; засыпанная въ 79 году Gradiva, которая теперь, въ видѣ призрака, ведетъ долгія бесѣды, послѣ которыхъ она проваливается или же возращается обратно въ свою могилу, этотъ бредъ, который не смущается ни видомъ современной обуви Gradiv’ы, ни ея незнаніемъ древнихъ языковъ, ни разговоромъ на несуществовавшемъ тогда нѣмецкомъ языкѣ, кажется, оправдываетъ вполнѣ заглавіе, данное разсказу писателемъ — „Помпеянская фантазія“, и исключаетъ всякое сравненіе съ клинической дѣйствительностью. Но все же, кажется мнѣ, при болѣе близкомъ разсмотрѣніи разсѣивается невѣроятность большей части этого бреда, такъ какъ часть вины взялъ на себя поэтъ въ видѣ предположенія, что внѣшность Зои имѣетъ полное сходство съ барельефомъ. Поэтому надо остерегаться перенесенія невѣроятности съ этого страннаго предположенія на его слѣдствіе — то есть на то, что Ганольдъ считаетъ дѣвушку ожившей Gradiv’ой. Бредовое объясненіе становится еще вѣроятнѣй оттого, что самъ поэтъ намъ не далъ другого, болѣе разумнаго. Въ солнечномъ зноѣ Кампаніи и въ одуряющихъ чарахъ вина изъ виноградниковъ, ростущихъ по склонамъ Везувія, писатель далѣе указалъ смягчающія и благопріятствующія обстоятельства для поведенія своего героя. Но самымъ главнымъ изъ всѣхъ объясняющихъ и извиняющихъ моментовъ является легкость, съ которой наше мышленіе воспринимаетъ абсурдное содержаніе, когда связанныя съ сильными чувствами побужденія получаютъ при этомъ удовлетвореніе. Приходится удивляться поразительному явленію, очень часто не находящему должной оцѣнки, что даже высоко интеллигентныя лица легко и часто проявляютъ въ подобномъ положеніи реакцію частичнаго слабоумія. Кто не очень самоувѣренъ, вѣроятно, часто наблюдалъ это явленіе на самомъ себѣ, особенно въ тѣхъ случаяхъ, когда часть мыслительныхъ процессовъ, о которыхъ идетъ рѣчь, относится къ вытѣсненнымъ или безсознательнымъ мотивамъ. Здѣсь охотно привожу слова одного философа, который пишетъ мнѣ: „Я тоже началъ записывать пережитые мною случаи поразительныхъ ошибокъ, безсмысленныхъ поступковъ, для которыхъ впослѣдствіи старался придумать объясненія (часто очень безсмысленныя). Просто страшно, — но типично, — сколько при этомъ обнаруживается глупости“. И къ этому надо еще прибавить, что вѣра въ духовъ, въ привидѣнія и въ возвращеніе на землю души, вѣра, находящая опору въ религіи, вліянію которой мы всѣ, по крайней мѣрѣ въ дѣтствѣ, подчинены, исчезла далеко не у всѣхъ образованныхъ людей и что многіе, въ общемъ, не глупые люди находятъ занятіе спиритизмомъ вполнѣ совмѣстимымъ съ здравымъ разумомъ. Даже трезвый невѣрующій можетъ со стыдомъ замѣтить, какъ легко пробуждается въ немъ на мигъ вѣра въ духовъ подъ вліяніемъ сильной усталости, истощенія и безпомощности. Мнѣ извѣстенъ случай про одного врача, у котораго умерла отъ базедовой болѣзни паціентка, и который не могъ отдѣлаться отъ легкаго подозрѣнія, что, быть можетъ, неосторожнымъ леченіемъ, онъ ускорилъ роковую развязку. Однажды, нѣсколько лѣтъ спустя послѣ ея смерти, въ кабинетъ его вошла молодая дѣвушка, въ которой онъ, противъ воли, не могъ не узнать умершую. Ему навязалась мысль: значитъ правда, что мертвые могутъ воскреснуть:, и только тогда ужасъ уступилъ мѣсто стыду, когда посѣтительница, болѣвшая той же базедовой болѣзнью, назвала себя сестрой той умершей. Базедова болѣзнь сообщаетъ больнымъ большое сходство въ чертахъ лица; въ данномъ случаѣ, типичное сходство изъ-за болѣзни увеличено было еще и семейнымъ. Врачъ, съ которымъ все это случилось — былъ я самъ и потому я не склоненъ оспаривать клинической возможности бреда Норберта Ганольда о возвратившейся къ жизни Gradiv’ы. Каждому психіатру, наконецъ, извѣстно, что въ серьезныхъ случаяхъ хроническаго бредоваго помѣшательства, (paranoia) больными выдумаются въ высшей степени остроумные, запутанные и хорошо обоснованные абсурды.
Послѣ первой встрѣчи съ Gradiv’ой, Норбертъ Ганолѣдъ идетъ въ обѣденное время пить вино сначала въ одинъ извѣстный ему въ Помпеѣ ресторанъ, а потомъ и въ другой. „Само собой разумѣется, что ему и въ голову не. приходило безсмысленное предположеніе“, что онъ поступаетъ такъ, чтобъ узнать, въ какой гостиницѣ живетъ и обѣдаетъ Gradiv’а. Но трудно сказать, какой иной смыслъ могъ бы имѣтъ этотъ его поступокъ. Въ день послѣ второго свиданія въ домѣ Мелеагра ему приходится пережить различныя удивительныя и, казалось бы, совершенно независимыя другъ отъ друга событія: онъ находитъ узкую щель въ стѣнѣ портика, въ томъ мѣстѣ, гдѣ исчезла Gradiva; встрѣчаетъ глупаго охотника за ящерицами, который обращается къ нему какъ къ знакомому; открываетъ третью, расположенную особнякомъ, гостиницу — „Albergo del Sole“, владѣлецъ которой навязываетъ ему позеленѣвшую пряжку, выдавая ее за находку, сдѣланную подлѣ отрытой дѣвушки; и, наконецъ, въ своей гостиницѣ, обращаетъ вниманіе на молодую новоприбывшую пару, которую принимаетъ за брата и сестру и котоорая вызываетъ его симпатію. Всѣ эти впечатлѣнія сплетаются позже въ „удивительно безсмысленное“ сновидѣніе, слѣдующаго содержанія:
„Гдѣ то на солнцепекѣ сидѣла Gradiv’а, сдѣлала изъ травы силокъ, чтобъ поймать ящерицу, и говоритъ: пожалуйста, не шевелись; коллега права, средство, дѣйствительно, хорошо, она уже примѣняла его съ полнымъ успѣхомъ“.
Еще во снѣ, онъ критически относится къ этому сновидѣнію видя въ немъ „полное сумасшествіе“ и безпокойно мечется, чтобъ отвязаться отъ него. Это удается ему съ помощью невидимой птицы, которая издаетъ короткій, похожій на смѣхъ, крикъ и уноситъ ящерицу въ своемъ клювѣ.
Стоитъ ли пробовать истолковать и это сновидѣніе, т. е. сблизить его тѣми скрытыми мыслями, отъ искаженія которыхъ оно, должно быть, произошло? Оно такъ безсмысленно, какъ можетъ быть только сновидѣніе и этой-то абсурдностью сновидѣній и обосновывается главнымъ образомъ взглядъ, отрицающій за сновидѣніями значеніе цѣннаго психическаго, акта и считающій ихъ слѣдствіемъ безпорядочнаго возбужденія психическихъ элементовъ. Къ этому сновидѣнію мы можемъ примѣнить тотъ техническій пріемъ, который можно считать и правильнымъ для толкованія сновидѣній. Онъ состоитъ въ томъ, чтобы, пренебрегая кажущеюся связью между отдѣльными частями явнаго содержанія сновидѣнія разсмотрѣть каждую часть его въ отдѣльности и отыскать ея происхожденіе во впечатлѣніяхъ, воспоминаніяхъ и разныхъ, какъ бы случайно приходящихъ въ голову, мысляхъ того лица, которому данный сонъ приснился. Но, такъ какъ опросить Ганольда мы не можемъ, то намъ придется довольствоваться указаніями на разсказанныя поэтомъ впечатлѣнія его и вмѣсто свободно приходящихъ ему въ голову мыслей мы осмѣлимся осторожно подставить наши собственныя соображенія.
„Гдѣ то на солнцепекѣ сидитъ Gradiva, сдѣлала изъ травы силокъ, чтобъ поймать ящерицу и говоритъ“ — какое дневное впечатлѣніе напоминаетъ эта часть сновидѣнія? Безъ сомнѣнія — встрѣчу съ пожилымъ господиномъ, охотникомъ за ящерицами, который въ сновидѣніи замѣненъ Gradiv’ой. Онъ лежалъ или сидѣлъ на ярко освѣщенномъ солнцемъ склонѣ и тоже заговорилъ съ Ганольдомъ. И слова Gradiv’ы въ сновидѣніи воспроизводятъ рѣчи этого господина. Стоить сравнить: „указанное коллегой Эймеромъ средство, дѣйствительно, хорошо: я ужъ много разъ примѣнялъ его съ хорошимъ успѣхомъ. Пожалуйста, не шевелитесь“. То же самое говоритъ и Gradiva въ сновидѣніи, только „коллега Эймеръ“ замѣненъ здѣсь неизвѣстной „коллегой“; также и слова „много разъ“ выпущены изъ рѣчи зоолога въ сновидѣніи и порядокъ словъ въ предложеніи нѣсколько измѣненъ. Такимъ образомъ кажется, что это переживаніе дня превращено въ сновидѣніе посредствомъ измѣненій и искаженій. Почему же измѣнено именно это впечатлѣніе и что означаетъ это искаженіе, эта замѣна стараго господина Gradiv`ой и появленіе загадочной „коллеги?“.
Существуетъ при толкованіи сновъ одно правило, гласящее: всякая услышанная во снѣ рѣчь происходитъ отъ слышанной спящимъ во время бодрствованія рѣчи или же имъ самимъ произнесенной»? Это правило здѣсь подтверждается; рѣчь Gradiv’ы представляетъ только слегка измѣненную рѣчь зоолога, слышанную въ теченіе дня. Другое правило при толкованіи словъ гласитъ: замѣна одного лица другимъ, или же смѣсь изъ двухъ лицъ во снѣ, причемъ одно лицо изображено въ состояніи, характеризующемъ другое, обозначаетъ, что оба эти лица, въ извѣстномъ смыслѣ, равны, указываетъ на сходство между обоими, Если мы попробуемъ приложить это правило къ нашему сновидѣнію, то получимъ такое толкованіе: Gradiva ловитъ ящерицъ, какъ старикъ, она умѣетъ ихъ ловить такъ же, какъ и онъ. Самъ по себѣ этотъ выводъ еще не понятенъ, но передъ нами стоитъ еще и другая загадка. Къ какому впечатлѣнію дня должны мы отнести слово «коллега», замѣняющее въ сновидѣніи знаменитаго зоолога Эймера? Здѣсь, къ счастью, у насъ нѣтъ слишкомъ большого выбора; только другая молодая дѣвушка можетъ быть этой коллегой — то есть та симпатичная молодая особа, которую Ганольдъ принимаетъ за путешествующую со своимъ братомъ сестру. «Къ ея платью была прикрѣплена красная соррентская роза, видъ которой разбудилъ въ глядящемъ изъ своего угла Ганольдѣ смутныя воспоминанія о чемъ то, чего онъ никакъ помогъ припомнить». Это замѣчаніе писателя даетъ намъ право считать эту молодую особу «коллегой» сновидѣнія. То, чего никакъ не могъ припомнить Ганольдъ, были, безъ сомнѣнія, сказанныя мнимой Gradiv`ой слова, въ то время какъ она попросила у него бѣлый могильный цвѣтокъ: болѣе счастливымъ дѣвушкамъ весной дарятъ розы. Но въ этихъ рѣчахъ скрывается ухаживаніе. Что же это за ловля ящерицъ, которая такъ хорошо удалась болѣе счастливой «коллегѣ?».
На слѣдующій день Ганольдъ застаетъ мнимыхъ брата и сестру въ нѣжныхъ объятіяхъ и убѣждается въ своей вчерашней ошибкѣ. Дѣйствительно, они оказались молодыми супругами, совершающими свадебное путешествіе, какъ мы это узнаемъ позже, когда они, такъ некстати, прерываютъ третье свиданіе Ганоліда съ Зоей если мы допустимъ что Ганольдъ, сознательно считая эту пару братомъ и сестрой, безсознательно тотчасъ же понялъ ихъ дѣйствительное взаимоотношеніе, ставшее такъ очевиднымъ на слѣдующій день, то смыслъ рѣчи Gradivы въ сновидѣніи получается вполнѣ опредѣленный. Красная роза становится символомъ любовныхъ отношеній; Ганольдъ понимаетъ, что тѣ двое уже представляютъ изъ себя то, чѣмъ ему и Gradivа предстоитъ только сдѣлаться; охота за ящерицами принимаетъ значеніе охоты за мужемъ и слова Gradiv’ы означаютъ приблизительно: предоставь мнѣ только дѣйствовать; я такъ-же хорошо съумѣю словить себѣ мужа, какъ и та другая дѣвушка.
Почему же это пониманіе намѣреній Зои проявляется въ сновидѣніи въ формѣ рѣчи стараго профессора? Почему ловкость и умѣніе Зои словить себѣ мужа изображены въ видѣ ловли ящерицъ, практикуемой старымъ господиномъ? Теперц намъ легко отвѣтить на этотъ вопросъ; мы ужъ давно разгадали, что охотникъ за ящерицами — никто иной, какъ профессоръ зоологій Бертгангъ, отецъ Зои, которому, конечно, знакомъ былъ Ганольдъ: поэтому и вполнѣ понятно, что онъ заговорилъ съ Ганольдомъ, какъ со знакомымъ. Допустимъ опять, что безсознательно Ганольдъ тотчасъ же узналъ и его — «ему смутно помнилось, что этого охотника за ящерицами онъ уже видѣлъ однажды, вѣроятно въ одномъ изъ отелей» — и тогда объясняется странная форма, въ которую облекся замыселъ Зои. Она дочь охотника за ящерицами, у нея эта ловкость унаслѣдована отъ него.
Такимъ образомъ замѣна въ сновидѣніи охотника за ящерицами Gradiv`ой является изображеніемъ осознанныхъ въ безсознательномъ взаимоотношеній между этими двумя лицами. Введеніе загадочной коллеги вмѣсто «коллеги Эймера» и возможность выразить въ сновидѣніи пониманіе желанія Зои найти мужа.
Такимъ образомъ, сновидѣніе сплело, «сгустило», какъ мы говоримъ, два переживанія того дня въ одно положеніе, чтобы выразить, правда туманно, двѣ мысли которыя должны и остаться въ сферѣ безсознательнаго. Но мы можемъ пойти еще дальше, еще уменьшить странность сновидѣнія и показать вліяніе другихъ дневныхъ переживаній на образованіе его явнаго содержанія.
Мы имѣли бы основаніе выразить неудовольствіе по поводу того объясненія, которое до сихъ поръ получили: почему именно ловля ящерицъ, а не что либо иное сдѣлано центромъ сновидѣнія? Мы могли бы предположить, что еще и другіе элементы «мыслей сновидѣнія», способствовали тому, чтобъ «ящерица» особенно выдѣлилась въ «явномъ сновидѣніи». Это, дѣйствительно, легко могло быть такъ. Вспомнимъ, что Ганольдъ нашелъ въ стѣнѣ, какъ разъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ, какъ ему казалось, исчезала Gradiv`а, узкую щель, достаточную для того, чтобъ черезъ нее могла проскользнуть очень тонкая фигура. Благодаря этому новому открытію онъ принужденъ былъ въ этотъ день сдѣлать нѣкоторое измѣненіе въ построеніи своего бреда — именно, что Gradiv`а, исчезая отъ его глазъ, не проваливается въ землю, а по этой дорогѣ направляется къ своей могилѣ. Въ своихъ безсознательныхъ мысляхъ онъ, пожалуй, могъ себѣ сказать, что теперь нашелъ естественное объясненіе удивительному исчезновенію дѣвушки. Но не можетъ ли способность пролезть и исчезнуть сквозь такую узкую щель напомнить о пріемахъ ящерицы? Не ведетъ ли себя при этомъ Gradiv`а, какъ ловкая ящерица? Такимъ образомъ, думается намъ, открытіе этой щели въ стѣнѣ также имѣло вліяніе на выборъ элемента «ящерица» въ явномъ содержаніи сновидѣнія и положеніе ящерицы въ сновидѣніи отражаетъ это впечатлѣніе дня также, какъ и встрѣчу съ зоологомъ, отцомъ Зои.
А если мы теперь, набравшись храбрости, попробуемъ найти и въ сновидѣніи отраженіе еще одного, не разсмотреннаго нами, дневного переживанія — обнаруженія Ганольдомъ третьей, ему неизвѣстной гостиницы «Albergo del Sole». Писатель такъ подробно описалъ этотъ эпизодъ и столько связалъ съ нимъ, что удивительно было бы, еслибъ именно онъ не участвовалъ въ образованіи сновидѣнія. Ганольдъ входитъ въ эту неизвѣстную ему, благодаря отдаленности отъ вокзала и изолированности, гостиницу для того, чтобъ спросить себѣ бутылку зельтерской воды противъ прилива крови къ головѣ. Хозяинъ пользуется случаемъ, расхваливаетъ ему имѣющіяся у него древности и показываетъ ему пряжку, принадлежавшую, по его словамъ, той молодой помпеянской дѣвушкѣ, которую отрыли вблизи Форума въ объятіяхъ ея возлюбленнаго. Ганольдъ, до сихъ поръ недовѣрчиво относившійся къ часто слышанному разсказу, теперь, подъ вліяніемъ какой то неизвѣстной ему силы, начинаетъ вѣрить въ правдивость этой трогательной исторіи и въ подлинность этой находки, пріобрѣтаетъ пряжку и покидаетъ гостиницу, унося свою покупку. Уходя онъ замѣчаетъ на одномъ изъ оконъ гостиницы свѣшивающуюся изъ стакана, усѣянную бѣлыми цвѣтами вѣтку асфодели, видъ которой кажется ему подтвержденіемъ подлинности его новаго пріобрѣтенія. И теперь имъ овладѣваетъ увѣренность, что зеленая пряжка принадлежала Gradiv'ѣ и что она и есть та дѣвушка, которая умерла въ объятіяхъ своего возлюбленнаго. Мучительную ревность, охватившую его при этомъ, онъ успокаиваетъ рѣшеніемъ показать на слѣдующій день эту пряжку Gradiv`ѣ — чтобъ убѣдиться, вѣрно ли это. Это вѣдь поистинѣ странная часть бредового новообразованія и неужели же въ сювидѣніи ближайшей ночи нѣтъ даже слѣда его вліянія?
Стоитъ потрудиться, чтобъ разобрать происхожденіе этого бредового образованія и найти новую часть безсознательнаго прозрѣнія, которое замѣнено было въ сознаніи этимъ бредовымъ образованіемъ. Бредъ этотъ зарождается благодаря вліянію хозяина гостиницы «Солнца», по отношенію къ которому Ганольдъ выказываетъ себя столь легковѣрнымъ, словно онъ находился подъ вліяніемъ внушенія со стороны этого человѣка. Хозяинъ показываетъ ему металлическую пряжку, якобы принадлежавшую молодой дѣвушкѣ, найденной подъ пепломъ въ объятіяхъ ея возлюбленнаго; Ганольдъ, который могъ бы отнестись критически какъ къ правдоподобности самаго разсказа, такъ и къ подлинности пряжки, тотчасъ же вѣритъ и пріобрѣтаетъ болѣе чѣмъ сомнительную античную вещицу. Его поступокъ совершенно непонятенъ и нѣтъ никакихъ указаній, что личность самого хозяина могла бы объяснить намъ эту загадку. Но въ этомъ приключеніи встрѣчается еще одна загадка, а двѣ загадки чисто разрѣшаютъ одна другую. Уходя изъ «Albergo del de Sole», Ганольдъ замѣчаетъ на одномъ изъ оконъ въ стаканѣ вѣтку асфодели и находитъ въ этомъ какъ бы подтвержденіе античной подлинности металлической пряжки. Какъ это могло быть? Это, къ счастью, легко разрѣшимо. Бѣлый цвѣтокъ — конечно тотъ самый, который онъ подарилъ въ полдень Gradiv'ѣ — замѣченный Ганольдомъ на одномъ изъ оконъ гостиницы, является для него вполнѣ правильно подтвержденіемъ чего-то. Но, конечно, не подтвержденіемъ подлинности пряжки, а чего то другого, что дѣлается ему яснымъ съ момента обнаруженія этой, неизвѣстной ему до того, гостиницы. Уже наканунѣ онъ велъ себя такъ, какъ если бы искалъ въ обѣихъ гостиницахъ Помпеи мѣстожительство лица, появляющагося ему въ образѣ Gradiv`ы. И когда теперь, совершенно неожиданно, натолкнулся онъ на третью гостиницу, въ безсознательныхъ мысляхъ его должно было появиться: «итакъ здѣсь живетъ она»; и, уходя, онъ долженъ былъ сказать себѣ: — «совершенію вѣрно; вотъ и цвѣтокъ, который я далъ ей; это, значитъ, ея окно». Это было то новое прозрѣніе, которое замѣнено новымъ бредовымъ образованіемъ; оно не можетъ дойти до сознанія, такъ какъ необходимое для того условіе — мысль, что Gradiv`а живая и знакомая Ганольду особа, не можетъ стать сознательной.
Какимъ же образомъ могло это новое прозрѣніе быть замѣнено въ сознаніи бредомъ? Мнѣ представляется это такимъ образомъ: чувство убѣжденности связанное съ прозрѣніемъ, укрѣпилось и сохранилось, въ то время, какъ мысль неспособная дойти до сознанія, была замѣнена другимъ, ассоціативно связаннымъ съ нею, представленіемъ. Такимъ образомъ, чувство убѣжденности соединятся съ совершенно чуждымъ ему содержаніемъ и это послѣднее, въ бредовой формѣ; получаетъ совсѣмъ не подобающее ему значеніе и вѣсъ. Ганольдъ переноситъ свое убѣжденіе въ томъ, что Gradiv`а живетъ въ домѣ на другія впечатлѣнія, полученныя имъ въ этомъ же домѣ; онъ вѣритъ, благодаря этому, словамъ хозяина гостиницы, анекдотическому разсказу объ объятіяхъ вырытой влюбленной парочки и въ подлинность пряжки. Но все это случается только благодаря тому, что все, въ этомъ домѣ слышанное, онъ приводитъ въ связь съ Gradiv`ой. Дремавшая въ немъ ревность просыпается, овладѣваетъ всѣми этими впечатлѣніями, и, вопреки даже содержанію его перваго сновидѣнія, образуетъ новый бредъ: Gradiv`а и есть та, умершая въ объятіяхъ любовника, дѣвушка и ей принадлежала эта, купленная имъ, металлическая пряжка.
Мы должны обратить вниманіе на то, что разговоръ съ Gradiv`ой и ея слабая попытка увлечь Ганольда, выразившаяся въ разговорѣ о цвѣтахъ, повели уже къ важнымъ перемѣнамъ въ Ганольдѣ. Въ немъ разбужены желанія мужчины, компоненты любовной страсти, которые, правда, не могутъ еще проявиться, не прикрываясь сознательными разумными предлогами. Но проблема о «физическихъ свойствахъ» Gradiv`ы, преслѣдующая Ганольда цѣлый день, явно имѣетъ своимъ источникомъ эротическій интересъ юноши къ женскому тѣлу, хотя сознательнымъ подчеркиваніемъ страннаго витанія Gradiv`ы между жизнью и смертью онъ старается поднять эту проблему до степени научнаго вопроса.
Ревность есть дальнѣйшее доказательство пробуждающіеся любовной активности Ганольда; онъ проявляетъ ее въ началѣ разговора слѣдующаго дня и, при помощи новаго предлога, ему удается прикоснуться къ дѣвушкѣ и ударить ее, какъ это бывало въ давно прошедшее время.
Теперь можно спросить себя: извѣстенъ-ли и вообще возможенъ-ли такой, предполагаемый нами на основаніи описанія писателя, способъ образованія бреда? Наши медицинскія познанія и опыты говорятъ за то, что это, безусловно, правильный, возможно, даже единственный способъ, благодаря которому бредовая идея становится тѣмъ непоколебимымъ убѣжденіемъ, которымъ она клинически характеризуется. Если больной такъ глубоко вѣритъ въ свой бредъ, это происходитъ не изъ-за извращенія его способности сужденія, и относится эта увѣренность вовсе не къ тому, что составляетъ его бредовое заблужденіе. Во всякомъ бредѣ имѣется частица, правды, кое-что заключается въ немъ, что дѣйствительно, заслуживаетъ вѣру, и оно-то и есть источникъ, до извѣстной степени, справедливой убѣжденности больного въ вѣрности его бредовыхъ идей. Но эта правда была долгое время вытѣснена; когда ей, наконецъ, удается дойти до сознанія въ искаженномъ уже видѣ, то, какъ бы въ вознагражденіе, сопровождающее ее чувство убѣжденія особенно сильно. Это чувство сопровождая то, что, въ искаженной формѣ, замѣщаетъ въ сознаніи правду, служитъ для него защитой противъ всякаго критическаго возраженія. Чувство убѣжденности «смѣщается» съ безсознательной правды на связанное съ нимъ сознательное заблужденіе и фиксируется на послѣднемъ, благодаря этому именно «смѣшенію». Бредовое образованіе, которое послѣдовало за первымъ сновидѣніемъ Ганольда, есть ничто иное, какъ подобный же, или даже тождественный примѣръ такого «смѣщенія». Описанный способъ образованія убѣжденія при бредѣ не отличается радикально отъ того, какъ образуются убѣжденія въ нормальномъ случаѣ, гдѣ не играетъ роли вытѣсненіе. У насъ всѣхъ чувство убѣжденности сопровождаетъ такія сужденія, въ которыхъ истина перемѣшана съ заблужденіемъ, и мы даемъ этому чувству убѣжденности перейти съ первой на второе. Оно, это чувство убѣжденности, какъ бы просасывается съ вѣрнаго на связанное съ нимъ ассоціативно ложное и служитъ послѣднему защитой, — правда не столь непоколебимой, какъ при бредовыхъ явленіяхъ, — противъ заслуженной критики.
Теперь я хочу вернуться къ сновидѣнію и отмѣтить въ немъ небольшую, но интересную черту, которая служитъ связью между двумя событіями, послужившими поводомъ къ этому сну. Gradiv`а отмѣтила извѣстную противоположность между бѣлымъ цвѣтомъ асфодели и красной розой; обнаруженіе этой асфодели на окнѣ Albergo des Sole является важнымъ подтвержденіемъ безсознательныхъ мыслей Ганольда и это выражается въ новой части бреда; къ этому присоединяется еще то, что красная роза на платьѣ молодой симпатичной дѣвушки помогаетъ Ганольду въ безсознательномъ опредѣлить правильно ея отношеніе къ ея спутнику и благодаря этому она можетъ выступить въ сновидѣніи Ганольда въ роли «коллеги».
Но въ какой же части явнаго содержанія сновидѣнія кроется указаніе на новое открытіе Ганольда, замѣненное новымъ бредовымъ образованіемъ, — открытіе, что Gradiv`а съ отцомъ живутъ въ третьей, отдаленной гостиницѣ Помпеи — «Aldergo del Sole»? Это указаніе имѣется въ сновидѣніи и даже но въ очень измѣненномъ и скрытомъ видѣ; только я не рѣшаюсь указать на него, такъ какъ знаю, что это толкованіе мое вызоветъ возраженія даже со стороны наиболѣе терпѣливыхъ изъ моихъ читателей. Открытіе Ганольда, повторяю я, имѣется въ явномъ содержаніи сновидѣнія, вполнѣ въ немъ выражено, но такъ ловко скрыто, и то непремѣнно проглядишь. Оно отмѣчено игрою словъ, двусмысленностью ихъ толкованія. «Гдѣ-то на солнцепекѣ сидитъ Gradiva»[9] — это выраженіе мы вполнѣ основательно отнесли къ мѣсту, на которомъ Ганольдъ встрѣтилъ ея отца зоолога. Но не должно ли это также означать: въ «Солнцѣ», въ «Albergo del Sole», въ гостиницѣ «Солнце» живетъ Gradiva? И не звучитъ ли это «гдѣ-то», неимѣющее отношенія ко встрѣчѣ съ отцомъ, какъ разъ потому такъ притворно неопредѣленно, что оно содержитъ опредѣленное указаніе на мѣстопребываніе Gradiv`ы? На основаніи моего прежняго опыта въ толкованіи дѣйствительныхъ сновидѣній, я увѣренъ въ правильности такого пониманія символическихъ образованій. Но все же я не осмѣлился бы изложить моимъ читателямъ эту часть моихъ толкованій, еслибы самъ писатель не пришелъ мнѣ въ этомъ на помощь. На слѣдующій день, когда Ганольдъ показываетъ Gradiv`ѣ пряжку, писатель вкладываетъ въ уста дѣвушки ту-же самую игру словъ, которою мы пользуемся для толкованія этой части сновидѣнія. «Не нашелъ ли ты ее на „Солнцѣ“, оно производитъ многое въ этомъ родѣ». И такъ какъ Ганольдъ не понимаетъ ее, то она объясняетъ ему, что думаетъ «гостиницу Солнца», которую здѣсь называютъ просто «Sole»; оттуда ей знакома и эта, якобы выкопанная, вещь.
А теперь мы могли бы рискнуть замѣнить «удивительно безсмысленное» сновидѣніе Ганольда скрытыми въ немъ совершенно на него непохожими безсознательными мыслями его, приблизительно въ такомъ родѣ: «Вѣдь она живетъ со своимъ отцомъ въ гостиницѣ „Солнца“ — для чего же ведетъ она со мной такую игру? Насмѣхается ли она надо мной или же возможно, что она меня любитъ и хочетъ за меня выйти замужъ?». — На эту послѣднюю возможность получается еще во снѣ отрицательный отвѣтъ — «вѣдь это чистѣйшее сумашествіе», — который будто бы, относится ко всему явному содержанію сновидѣнія.
Критически настроенные читатели имѣютъ право освѣдомиться на какомъ основаніи сдѣлано совершенію недоказанное прибавленіе, заключающееся въ предположеніи, что Gradiva высмѣиваетъ Ганольда. По этому поводу «Traumdeutung» говоритъ: если въ мысляхъ сновидѣнія заключаются насмѣшка, издѣвательство, злое противорѣчіе, то они выражай ются въ абсурдности и безсмысленности формы явнаго сновидѣнія. Послѣдняя означаетъ не ослабленіе психической дѣятельности, а служитъ однимъ изъ средствъ изображенія, которыми пользуется «работа сновидѣнія»[10]. Здѣсь, какъ и но всѣхъ очень трудныхъ мѣстахъ, писатель приходитъ къ намъ на помощь. Безсмысленное сновидѣніе имѣетъ короткое послѣсловіе, заключающееся въ томъ, что какая-то птица издаетъ похожій на смѣхъ крикъ и уноситъ ящерицу въ своемъ клювѣ. Такой же, похожій на смѣхъ, крикъ слышалъ уже Ганольдъ вслѣдъ за исчезновеніемъ Gradiv`ы. Его въ самомъ дѣлѣ издала Зоя, которая съ этимъ смѣхомъ сбрасывала съ себя мрачную серьезность роли загробнаго существа. Gradiv`а въ самомъ дѣлѣ высмѣяла нашего героя. А картина сновидѣнія, изображающая, какъ ящерица уноситъ птицу, можетъ напомнить о другомъ, прежнемъ сновидѣніи, во время котораго Аполлонъ бельведерскій унесъ капитолійскую Венеру.
Можетъ быть у нѣкоторыхъ читателей осталось впечатлѣніе, что объясненіе картины ловли ящерицъ мыслью объ ухаживаніи недостаточно обосновано. Пусть, въ такомъ случаѣ, подтвержденіемъ этому послужитъ указаніе, что, въ своемъ разговорѣ съ подругой, Зоя сама сознается въ томъ, въ чемъ безсознательно подозрѣваетъ ее Ганольдъ. Она говоритъ, что она была убѣждена, что «откопаетъ» себѣ въ Помпеѣ что-нибудь интересное. Этимъ она заходитъ въ область археологическихъ представленій такъ-же какъ и Ганольдъ, сравненіемъ съ ловлей ящерицъ, переходитъ въ область зоологіи. Словно они оба стремятся другъ другу навстрѣчу и каждый изъ нихъ хочетъ присвоить себѣ особенности и черты другого.
Такимъ образомъ, мы закончили толкованіе и этого второго сновидѣнія. Оба сдѣлались доступными нашему пониманію благодаря предположенію, что спящій, въ своемъ безсознательномъ мышленіи, зналъ все, что въ сознательномъ онъ позабылъ, вѣрно судилъ въ первомъ о томъ, что во второмъ онъ, въ безуміи своемъ, не сознавалъ?
При этомъ намъ пришлось, правда, высказывать нѣкоторыя положенія, которыя, будучи чуждыми читателю, звучали для него странно и, возможно, вызывали часто подозрѣнія, что мы выдавали за мысли писателя то, что было нашими собственными мыслями. Мы готовы сдѣлать все, чтобы разсѣять это подозрѣніе и поэтому подробнѣе разсмотримъ одно изъ наиболѣе рискованныхъ мѣстъ, напримѣръ толкованіе двусмысленныхъ рѣчей и словъ: «гдѣ-то на солнцепекѣ сидитъ Gradiv’а».
Каждый читатель «Gradiv`ы» легко можетъ замѣтить, какъ часто писатель вкладываетъ въ уста главныхъ своихъ героевъ рѣчи, допускающія двоякаго рода толкованія. Свои рѣчи Ганольдъ произноситъ въ прямомъ смыслѣ и только на собесѣдницу его, Gradiv`у, они производятъ впечатлѣніе иносказательныхъ. Такъ, напр., когда, послѣ перваго ея отвѣта, онъ восклицаетъ: «я зналъ, что такъ звучитъ твой голосъ», неосвѣдомленная еще Зоя вынуждена спросить ого, какимъ образомъ это возможно, — онъ, вѣдь, не слыхалъ еще ея голоса. При второмъ ихъ разговорѣ дѣвушка на минуту сбита съ толку бредомъ Ганольда, такъ какъ онъ утверждаетъ, что тотчасъ узналъ ее. Она, должно быть, понимаетъ эти слова въ томъ смыслѣ, въ какомъ они и были правильны въ его безсознательномъ — какъ подтвержденіе ихъ знакомства еще съ дѣтства; а между тѣмъ Ганольдъ, разумѣется, не знаетъ совершенно этого значенія своихъ словъ и объясняетъ ихъ только въ связи со своимъ бредомъ. Рѣчи же молодой дѣвушки, въ лицѣ которой разумъ и духовная ясность противопоставлены бреду, произносятся намѣренно такъ, чтобъ звучали двусмысленно. Одинъ смыслъ ихъ приноровленъ къ бреду Ганольда, для того, чтобы они могли проникнуть въ сознательныя его мысли, другой поднимается надъ бредомъ и, обыкновенно вполнѣ правильно, объясняетъ замѣщенную бредомъ безсознательную правду. И это изображеніе въ однихъ и тѣхъ же выраженіяхъ и правда и бреды чрезвычайно остроумно.
Полной такого двоякаго смысла является и рѣчь Зои, въ которой она излагаетъ подругѣ своей положеніе дѣлъ и въ то-же время избавляется отъ ея общества; рѣчь эта, собственно говоря, произносится скорѣе для читателей, чѣмъ для счастливой подруги. Въ разговорахъ съ Ганольдомъ двойной смыслъ рѣчей обусловливается тѣмъ, что Зоя употребляетъ тѣ-же символы, какіе мы находимъ въ первомъ сновидѣніи Ганольда: она сравниваетъ вытѣсненіе съ погребеніемъ, Помпею съ дѣтствомъ. Благодаря этому, она остается въ своихъ рѣчахъ, съ одной стороны, вѣрной той роли, которую ей приписываетъ бредъ Ганольда; съ другой же стороны, касается въ нихъ дѣйствительныхъ обстоятельствъ и будитъ въ безсознательномъ Ганольда пониманіе этихъ обстоятельствъ.
«Я ужъ давно привыкла къ мысли, что я мертва» — «Изъ твоихъ рукъ — цвѣтокъ забвенія самый для меня подходящій». Въ этихъ рѣчахъ тихо звучитъ упрекъ, ясно выраженный въ ея послѣдней отповѣди, въ которой она сравниваетъ Ганольда съ археоптериксомъ. «Нужно сначала умереть для того, чтобы потомъ ожить снова. Но для археологовъ это необходимо» — говоритъ она предательски послѣ разрѣшенія бреда, какъ бы для того, чтобы дать ключъ къ своимъ двусмысленнымъ рѣчамъ. Но лучше всего удается ей примѣненіе ея символики въ вопросѣ: «Мнѣ кажется, будто уже двѣ тысячи лѣтъ назадъ мы такъ вмѣстѣ завтракали. Не можешь-ли ты припомнить этого?». Въ вопросѣ совершенно ясны замѣна историческаго прошлаго дѣтствомъ и стремленіе разбудить воспоминанія о послѣднемъ.
Но откуда происходитъ это удивительное предпочтеніе двусмысленныхъ рѣчей въ Gradiv`ѣ. Намъ это кажется не случайностью, а необходимымъ слѣдствіемъ, вытекающимъ изъ предпосылокъ, на которыхъ построенъ разсказъ. Это ничто иное, какъ параллель къ двоякой детерминаціи симптомовъ — по скольку сами рѣчи являются симптомами, происходящими изъ компромиссовъ между сознательнымъ и безсознательнымъ. Въ рѣчахъ легче, чѣмъ въ поступкахъ уловить это двоякое происхожденіе. И если удается — что часто бываетъ легко благодаря гибкости матеріала рѣчи — дать въ тѣхъ же словахъ хорошее выраженіе двоякому намѣренію этой рѣчи, то получается такъ называемая «двусмысленность»:
Въ время психотерапевтическаго леченія какого-либо бреда или же аналогичнаго заболѣванія у больного часто развивается способность прибѣгать къ такимъ двусмысленнымъ рѣчамъ, являющимся какъ бы скоро преходящими симптомами.
Иногда приходится и врачу пользоваться ими, при чемъ нерѣдко этими рѣчами, имѣющими опредѣленный смыслъ для сознанія больныхъ, врачъ вызываетъ у нихъ пониманія того, что скрывается въ ихъ безсознательномъ. Я знаю изъ опыта, что это значеніе двусмысленныхъ рѣчей вызываетъ въ непосвященныхъ самыя большія возраженія и даетъ поводъ къ большимъ недоразумѣніямъ. Но писатель былъ правь, изобразивъ въ своемъ произведеніи и эту характерную черту образованія бреда и сновидѣній.