Итак, психология теперь у нас — в определенной черте своего предмета; определенный ее предмет озаряется сознанием; сознание, озаряя его, указывает поприще деятельности внутреннему опыту. Предмет, сознание и опыт, — этими тремя моментами самопознания ограничиваются все средства нашей науки. Такими средствами не может ли быть указана и самая метода ее развития?
История философии представляет много примеров построения психологии и при других способах: философы большею частью позволяли себе делать заключения о человеческой душе не по самым явлениям души, а по принятым взглядам на мир, или по общей, усвоенной известным мыслителям, идее всего существующего. Идея, конечно, еще реже, чем обыкновенное понятие, возникает в душе с неукоризненною чистотою, ибо почти всегда оттеняется чертами так или иначе слагающейся жизни; однако ж она бывает самородною мыслью человеческого духа, которая, незаметно ограничившись эмпирическими посылками, не сознает этих ограничений, но, построяя мировые свои идеалы, смотрит на них как на произведение самостоятельной и независимой умственной деятельности. Очевидно, что, проявляясь в психологии с такою самостоятельностью, она делается главным, направительным ее началом, и многоразличным фактам психической жизни указывает такое место и значение, какое позволяет им иметь ее взгляд на гармонический состав вселенной. Направляемая известною идеею, психология в своем развитии подчиняется методу синтетической, в которой внутренний опыт точно так же относится к идее, как в организме гражданского тела власть исполнительная к власти законодательной. При господстве идеи в науке внутреннему опыту предоставляется деятельность только второстепенная: он должен рассматривать явления нравственной жизни человека, но не иначе, как применительно к началу системы, занимающей все виды бытия. Поэтому вызов явлений на первый план в области науки, или помещение их на втором плане; поставление фактов под самый фокус сознания, или наблюдение его в тени; полное раскрытие того или другого отголоска в духовном мире, или совершенное умолчание о нем; непосредственное соединение известного явления с этими явлениями или с теми; — все это зависит не от внутреннего опыта, а от начала или законодательной власти идеи. Само собою явствует, что, вполне завися от идеального взгляда человека на мир, психология не может быть наукою самостоятельною, а тем еще менее основною. В таком случае она есть не что иное, как часть философии, которая в самой себе, или в своей идее, полагает основание ее развития и по силе этого идеального основания сообщает ей характер и самое имя психологии умственной.
Психология умственная, конечно, имеет свои достоинства, потому что основывается на идее и через то получает значение науки философской; но эти самые достоинства, как легко было заметить из вышесказанного, могут в области исследований порождать и заблуждения, если идея психолога бывает ограничена и оттенена несогласно с действительною природою души. Так как здесь все зависит от идеи, то без сомнения было бы гораздо лучше — не предполагать ее как нечто данное, а найти путем самопознания, чтобы потом не психологию развивать по идее философии, а философию по идее психологии, и таким образом науку о душе положить в основание всей энциклопедии наук философских. Такое стремление тем позволительнее, что человека искони называют микрокосмом, или малым миром, и что, следовательно, в нем можно найти залоги всякого бытия, подслушать гармонию жизни, развитой в целой вселенной, и созерцать таинственные символы связей, соединяющих все мироздание. Не решаемся преждевременно утверждать, что многовековая мысль о микрокосме вполне справедлива, потому что и она также представляется нам выражением идеи и требует поверки; однако ж мы видим в ней идею психологическую, которая могла быть найдена не иначе, как путем долговременного самонаблюдения, независимо ни от какого предзанятого философского взгляда. Это по крайней мере дает нам право надеяться, что психология и при посредстве одного внутреннего опыта, руководимого сознанием, может быть развита до того, что наконец получит достаточную опору для заключения всеобщего, которое позволительно будет принять за идеальное основание выводов, требуемых синтезом философии; ибо в самом деле не удивительно, что, познав себя в духовной нашей природе, мы в этом познании нашли бы ключ к уразумению всего существующего. Но каким образом внутренний опыт, не вспомоществуемый ничем, кроме сознания, может идти к этой цели? В опыте мы видим всегда деятеля медленного, робкого, недальновидного, — и тогда как идея быстрым взглядом смело обнимает весь горизонт своего предмета и силою полагаемого ее начала держит его в значении одного целого, тот идет шаг за шагом, ощупью, от явления к явлению, и трудясь теперь, не знает, что будет потом, работав здесь, не предвидит, что встретится там; его дело — рассматривание чего-то, еще не определенного по частям, чтобы наконец найти общий их итог и определить им целое. Если наука избрала себе такой способ познания предмета, то она держится, говорят, методы аналитической.
Итак, оставляя психологию в области духовной нашей жизни с одним внутренним опытом и сознанием, мы обрекаем ее на труд копотливый, медленный и, собственно говоря, нескончаемый, требующий деятельности не одного человека, а целого человечества, не годовых усилий, а многовековых подвигов; ибо кто когда-нибудь завершит исследование неисследимой бездны человеческой природы? Кто закончит анализ нашего духа во времени, когда в нем ясно замечаются основания требований вышевременных? Сколько — даже почти на нашей памяти — открыто в нем новых явлений и по этому поводу возбуждено новых вопросов, решение которых только еще ожидается? А сколько, без сомнения, скрывает он в себе доныне недознанного и соблюдаемого в дар науке других поколений! Но что? Неужели психология, следуя методе аналитической, должна быть только летописью духовной жизни человека, присоединяя новые страницы к памятникам прошедшего, чтобы потом передать их для продолжения времени будущему? — Нет, она обязана также, смотря по количеству накопившихся фактов, порою делать общие наведения и через них вызывать идеи для философского синтеза или в них указывать правила для целесообразного направления человеческой жизни и основания для современного развития философии. Но такие наведения не иначе возможны, как под условием группирования явлений духовной природы человека или подведения их под какие-нибудь категории, подобно тому, как ботаник, имея под руками бесчисленное множество экземпляров растительного царства, может составить гербарий только при посредстве известной классификации их. Группирование же или классификация фактов внутреннего опыта есть уже дело не анализа, а синтеза. Из этого явно, что психология, следуя методе аналитической, не может иметь достоинства науки, если ее развитию не будет помогать свойственный идее синтез; только последний всегда остается в ней деятелем второстепенным, орудным и зависящим от анализа. Как в методе синтетической, при господстве идеи, опыт бывает только служебным средством построения науки, доставляя ей материю, так в методе аналитической, при господстве опыта, идея со своим синтезом есть только вспомогательное средство ее развития и дает ей форму. Держась этой методы, психолог главным образом обращает внимание на содержание своей науки или на факты внутреннего опыта и, только применительно к найденным им фактам, позволяет ей принять ту или другую форму. Поэтому его наука, поставляющая всю сущность своего дела в фактическом рассматривании души, при свете сознания, формальное же свое развитие совершающая не иначе, как в зависимости от фактов, справедливо называется психологиею опытною.