Подвизаться на поприще психологии, следуя такой копотливой методе, то есть действовать большею частью в самом себе, не поддаваясь обаянию внешнего опыта, без сомнения, и скучно, и утомительно; потому что здесь требуется упорная борьба с привычкою целой жизни — искать впечатлений только за дверями своего дома. Но, кроме скуки и утомительности, не есть ли это вместе труд бесцельный? Кому и для чего нужно такое нравственное затворничество психолога? Все люди, если смотреть на их стремления вообще, преследуют две цели: достигнуть возможно большего личного совершенства и поставить себя в возможно лучшие отношения ко всему, чем окружена и условливается жизнь. Первую цель можно назвать непосредственною, или подлежательною, а последнюю — посредственною, или предметною. Через указание этих целей мы, кажется, нисколько не стесняем понятия о прогрессе, который так радужно рисуется в умах современного общества. Что же? Стоит ли психология на пути такого внутреннего и внешнего прогресса и помогает ли человеку достигать указанных целей? Нам представляется, что разумное и сознательное достижение их не иначе и возможно, как под условием знания души, а знание души, как выше сказано, приобретается психологически.
Понятие о стремлении человека к совершенству как формальное весьма неопределенно: философия, еще со времен Лейбница и Вольфа, в основание человеческой деятельности полагала начало самоусовершения, и однако ж никогда не удовлетворялась им окончательно, потому что оно не дает ни материи действий, ни реального образца, применительно к которому надобно действовать; а без этого, следуя ему, всякий может усовершать себя по-своему, и иной достигает такого совершенства, от которого впоследствии бывает страшно и самому, и другим. Все мы идем вперед, чтобы через это поступательное движение сделаться совершеннее, но кто скажет нам, что, идучи по известному направлению, мы придем к тому, что составит действительное совершенство нашей природы? Очевидно, что это может нам сказать только сама природа; ибо если она движет нас по пути самоусовершения, то в ней, без сомнения, должно быть сознание своего несовершенства, своих недостатков, которые она хочет восполнить. Ведь ищет пищи не сытый, а голодный, просит помощи не сильный, а слабый. Поэтому мы должны спросить у человеческой природы, чего ей недостает, в чем она несовершенна, чтобы постараться доставить ей такое именно совершенство, в каком она существенно нуждается. А эта вопрошающая и испытующая человеческую природу наука и есть психология; потому что, пользуясь материальными плодами самопознания, она определяет относительное значение и достоинство фактов внутреннего опыта. Следовательно, на психологии-то и лежит обязанность — положить твердые и притом материальные основания для самоусовершения как цели человеческой жизни. Ее можно назвать почти психическою диагностикою нормального состояния души, или лучше рефрактором, который тотчас показывает, согласны ли с ее требованиями наши мысли, чувствования и желания, и если не согласны, то в чем именно и какое произошло уклонение, чтобы потом восстановить направление силы уклонившейся и устремить ее к истинному совершенству человека. Отсюда явствует, что достижение этой цели для нашей науки не безусловно, потому что ее дело — только показать содержание высшей, так сказать, посылки психического силлогизма[2]; а практическое самопознание, или низшая посылка, и подведение ее под высшую, непосредственно от ней не зависит. К поприщу практического самопознания человек приготовляется настроенным нравственно воспитанием. Тогда как психология решает вопрос, — что такое человеческая душа, вообще, в чем и каким образом она должна быть усовершаема, — педагогия спрашивает, какова она в тебе, и ища ответа на свой вопрос, поставляет воспитанника перед зеркалом психологических исследований. Правда, благотворно действует и сам психолог, когда, озаряя сознанием область внутреннего опыта и рассматривая природу души вообще, он по временам принимает роль педагога и, бросая свет в мрачные излучины обыденной жизни человека, представляет примеры подведения частных явлений под общие психические начала, но это не есть прямая его обязанность; это эпизоды в науке, или фигуры, оживляющие ландшафт.
Несмотря, впрочем, на очевидную необходимость психического основания для успехов самоусовершения и для верного понятия о самоусовершении, можно сказать безошибочно, что люди большею частью не только не следуют этому основанию, но и не предполагают его, а между тем стремятся усовершать себя и условия развития нравственной своей природы, видят в жизни и науке, будучи совершенно уверены, что только жизнь и наука могут облагородить и возвысить человека. Явно, что наше усовершение таким образом поставляется в зависимость не от внутренних требований, а от внешних наставлений и ограничений; нам предписывается усовершаться, может быть, не так, как мы должны по существу своей природы, а так, как хочет принятый обычай, направление общества или дух времени. Общество, время, науки, конечно, — авторитеты великие, но на них с равным правом опирались и Тамерланы, и Нероны, и Гегели, и Штраусы, и Махиавели, и Робеспьеры. Сколько во имя современности, национальности и даже образованности бывало и бывает принимаемо таких мер к улучшению человека, которые не улучшали, а губили его! Да и то странно, как эти внешние меры могут быть соглашены со стремлением ума к деятельности сознательной, свободной и самостоятельной? Мы не одобряем явлений, враждебных предлежательным началам нравственной жизни и гражданского порядка, но не одобряем не ради самих начал, а потому, что такими явлениями обнаруживается своеволие, или личный произвол, не имеющий и не могущий иметь силу правила всеобщего. Мы порицаем отсталость в области наук, но порицаем не в угодность наукам, а по сочувствию к требованиям души, ищущей истинного просвещения. Нам и жизнь не в жизнь, если она не ведет нас к действительному совершенству, и наука не в науку, если она не удовлетворяет существенным нуждам нашего духа. Таким образом, жизнь и наука, почитаемые условиями развития человеческой природы, сами становятся и должны быть поставляемы под контроль науки о душе, и контроль их составляет вторую — посредственную, или предметную, — цель психологии.
Изучая человеческую душу, психология, конечно, заметит в ней различные стремления и, по различию стремлений, различные законы деятельности. В своих стремлениях душа дает человеку многосодержательную тему жизни, указывающую ему соответственные духовному ею воззрению предметы, которые, для удовлетворения существующим ее требованиям, он должен или узнать, или восчувствовать, или получить, вообще поставить себя с ними в желаемые душою связи. Эти предметы — Бог, природа и люди, и вся наша жизнь есть не что иное, как непрерывное усилие занять в отношении к ним надлежащее место и значение. Явно, что выполнение такой темы не иначе возможно, как через постепенное вхождение в смысл стремлений души, а определение смысла их опять не иначе возможно, как через углубление в самое существо ее. Душа сама в себе, конечно, не есть ни Бог, ни природа, ни даже человек в значении явления, обрамленного формами пространства и времени; однако ж если она требует сих предметов, то без сомнения носит в себе идеи их. И вот из этих-то реальных идей должна быть выводима жизнь, чтобы развитие ее было выражением всеобщей гармонии; выведение же из них правил жизни путем естественного самопознания производится философскими исследованиями, поколику они основываются на познании человеческой природы. Пусть наука о душе раскроет перед нами, сколько может, самое существо души: мы тотчас уразумеем, чего она хочет, без труда определим, такова ли наша жизнь, какой она требует, легко усмотрим правильность или неправильность наших отношений к Богу, природе и человечеству. Тогда узнаем мы и свои достоинства, и свои недостатки, свою силу и свою немощь и разрешим всеми веками сознаваемый, но доныне еще (если исключим гипотезы Платона и некоторые символические представления древних народных мифологий) философски неразрешенный вопрос о том, почему в нашей природе так велики требования и так мало средств к удовлетворению им, так высок идеал истинного, доброго и прекрасного и так ничтожны наша истина, наше добро и наша красота. Очевидно, что психология, верная аналитической своей методе, приблизившись таким образом как бы к непосредственному знанию души, для которого она поэтому самому будет иметь значение существа идеального, идеально созерцающего всякую реальность, вместе с тем положит основание философскому синтезу и даст ему средства к построению синтетической системы философии. Основанием своим философия будет теперь иметь взгляд на мир и жизнь, исключительно согласный с природою души, а средствами своего развития — законы деятельности, найденные и определенные психологическими исследованиями. С точки своего основания она будет созерцать область бытия метафизического, как философия религии, философия природы и философия человечества; а пользуясь своими средствами, бытие метафизическое поставит в связь с миром явлений, где встретится с частными науками и, обусловив собою формальное их развитие, взамен сообщаемых форм получит их содержание, чтобы таким образом видимое было живым выражением невидимого и в чувственном верно изображалось духовное.